Страница 15 из 125
Геннадию Рудному было не шестнадцать, а всего пятнадцать. Жил он в деревне с дядькой. В повествовании появлялись и исчезали какие-то невнятные бабы, мелькали мужики, в именах которых его слушатель быстро запутался, вдруг возникли продавщица с участковым и почему-то сосед-мотоциклист, роль которого так и осталась туманна. Однако Саня уловил четко, что жизнь у Гены была нелегкая. Он не посещал школу – что в мире Симонцева было совершенно немыслимо – и в основном помогал дядьке по дому, на огороде и с уходом за скотиной. Рассказывая, как он пас деревенское стадо, Гена просветлел. В подробностях изобразил, как они с дядькой отравились метиловым спиртом и чудом остались живы. Потом начал заунывно рассказывать о склочной соседке, которая постоянно «насчет нас звонила». Симонцев напряженно вслушивался, пытаясь из обрывков составить цельную картину.
— Ну а потом эти приехали.. А мы с дядькой чот с утра посрались.. А чего он, я ему говорил, а он это. Ну, короче, и того. Сговорился он. А я чего? Мне откуда знать? Я Кашпировский, что ли? Выхожу – забрали меня. Очухался – блин, темнотища! А я темноту не люблю. Меня, когда темно, это.. И потом башка раскалывается. Эти приходят, ржут. Ну а потом, короче, как обычно все. Ну, ты видел.
— Видел, ага, – растерянно подтвердил Саня.
— А после этого привезли. – Гена кивнул на Илюшина. – Малеха повеселее стало. Хотя тож это. Хуже комара.
— Ты лучше скажи, сколько дали-то за тебя? – насмешливо спросил Макар.
— Да не помню я!
— Брось! Мне-то говорил!
— Отвянь. Чо прилип!
Гена нахмурился и перевернулся на другой бок, показывая, что разговор закончен.
— К нему привыкнуть надо, – вполголоса сказал Макар. Он уселся по-турецки на койке Сани. Если зажмуриться, можно было представить, что они в пионерском лагере болтают в тихий час, вместо того чтобы спать. – Но главное ты уловил, да? Дядька его продал. Не знаю, сколько братья за него дали, Генка каждый раз путается в показаниях. Знаешь, что самое обидное? Он даже видел, как деньги за него передавали. Только не понял, что именно у дядьки купили. А купили-то они – его.
Под его правой бровью Саня разглядел шрам в виде звездочки.
— Чушь какая-то! – Симонцев с силой помотал головой. – Это же.. работорговля!
Он никак не мог понять, отчего эти двое, Макар и Гена, так спокойны.
— Ну, видишь, одного сторговали. Тебя прямо на улице похитили.
— А ты?
Макар помрачнел и отмахнулся:
— Со мной совсем по-идиотски вышло. Даже вспоминать неохота.
— А почему братья? – спросил Саня.
— Так они в натуре братья. Старшего, который вторым пришел, Димой зовут. Для нас – Кабан. Младшенький – Стасик. Если по-настоящему – Чума. Только в лицо его так не называй, он обижается. А когда Чума обижается.. – Макар вытянул губы трубочкой и покрутил головой. – Ладно, пошли, сортир покажу.
За голубой занавеской оказались унитаз и раковина с ржавым пятном вокруг слива. Саня в каком-то отупении включил и выключил воду, изучил батарею, на которой сушились трико, носки и трусы. У него вдруг громко заурчало в животе.
— Кормежка теперь только на завтрак, – с сожалением сказал Макар. – Пошли, скоро свет отключат.
— Откуда ты знаешь?
Илюшин пожал плечами. Возле своей койки Саня помялся, не понимая, что нужно делать. Ложиться под одеяло было.. глупо. Но Гена уже похрапывал, а Илюшин проворно, как обезьяна, забрался по своей лесенке наверх и тоже укладывался, словно вил гнездо. Саня лег не раздеваясь.
И тотчас погас свет, будто за ними наблюдали.
— Макар, – позвал Симонцев. – Макар!
— А?
— Что с нами будет?
Илюшин помолчал.
— Спи, – наконец сказал он. – Завтра во всем разберешься.
* * *
Саню подбросило на постели, словно от удара током. Он не знал, сколько проспал, но свет уже горел. Генка заправлял постель. Выцветшие семейные трусы ниже колена оказались пошиты из той же ткани, что и туалетная занавеска.
— Так, сегодня Чума точно будет в ударе. – Макар спрыгнул сверху, потер глаза. – Живо, зубы чистим и на обжираловку – стройсь!
Симонцев натянул штаны, умылся и встал третьим возле выхода, как в очередь. Дверь открылась, и появился опухший Стасик. В руках он нес картонную коробку.
За ним вошел его брат. На мальчиков он даже не взглянул.
— ..повторял четыре раза, – спокойно и размеренно говорил он. – Кто завел, тот и кормит.
— Спа-а-атеньки хочу!
— А я хочу, чтобы ты мне нервы не мотал. Хочешь спать – выпускай малых на волю и дрыхни сколько влезет.
Только тут он словно заметил всех троих, выстроившихся у стены.
— Доброе утро, пацаны.
— Доброе! утро! дядя! Дима! – хором отчеканили Гена и Макар.
— Как ночка прошла? Комары не кусали?
Нестройные смешки были ему ответом. Симонцев молча наблюдал за происходящим.
Прямо на пол, на засаленный ковер Чума поставил коробку и снял крышку. Внутри оказались бутерброды с колбасой, термос, три туристические кружки и миска с чем-то белым, что Саня поначалу принял за сахар.
— Кормление хыщников! – сказал Кабан, сделав упор на «ы». – Ложечку за маму, ложечку за папу.
Услышав про маму, Симонцев вздрогнул, как от удара. Чума уже тыкал ему в лицо ложкой с белым порошком.
— Это что? – не удержался мальчик, давясь какой-то безвкусной жесткой гадостью.
— Скорлупа, – пояснил Кабан. – Чтобы никто не говорил, что я о вас не забочусь.
Саня вытаращил на него глаза.
— Совсем, что ли, серый? – удивился тот. – Это же чистый кальций. Для зубов полезно, для костей. Вы же растущие организмы, понимать надо!
Кабан ушел, только убедившись, что они съели все содержимое миски.
— Ты дежурный, – сообщил Чума и больно ткнул Симонцева в плечо. – После завтрака, понял? Дежурный!
— Понял, – хрипло сказал Саня.
Как только дверь закрылась, ему в нос шибанул подкопченный аромат колбасы – словно открыли заслонку с запахами. Мальчики расселись на полу вокруг коробки, Макар аккуратно разлил чай по кружкам.
Саня схватил свой бутерброд.
— Куда?! – прикрикнул Гена. – Тихо, жди.
— Чего?
Гена распростер над коробкой ладонь, закрыл глаза и пробормотал:
— Будь, моя закуска, свята, крылата, на добро и здоровье богата.
Саня не удержался и фыркнул. Гена мрачно зыркнул на него.
Свежий хлеб, колбаса, сладкий чай.. Сане показалось, что у него давно не было такого вкусного завтрака.
— А что за дежурство? – промычал он с набитым ртом.
— В забой пойдешь, Чуме помогать, – отозвался Макар. – Прибрать-начистить-порезать. Все, что дома делаешь.