Если вы меня слышите. Книга 1

Он поднял над головой эмалированную кастрюлю, которую до этого, как младенца, прижимал к груди. На боку кастрюли топорщились нарисованными иглами сосновые ветки. Саня знал эту кастрюлю как родную, потому что в точно такой же его бабушка ставила опару.

— Игра-а-ай! – завизжал Стасик.

И метнул кастрюлю в него. Симонцев едва успел уклониться. Кастрюля просвистела, как снаряд, и врезалась в стену. Прежде чем мальчик сдвинулся с места, парень с чубом подбежал к ней, схватил и по высокой дуге бросил в сторону мужчины.

— Навесной!

Стасик поймал кастрюлю и тотчас отправил в сторону Гены. Будь это мяч, он был бы крученым. Тяжелая кастрюля лениво сделала в воздухе пол-оборота и врезалась Гене в плечо с татуировкой.

От пронзительного визга Симонцев едва не оглох. Но визжал не Гена – тот лишь шипел от боли и быстро-быстро растирал плечо. Визжал Стасик, воздев руки к потолку.

— Эй, ты! Подбери кастрюлю и кидай! – скомандовал парень с чубом.

Если Саня что-то и начал понимать, то лишь одно: чубатого надо слушаться. Поэтому он подбежал к кастрюле, схватил и бросил.

Бросок получился слабым. Кастрюля с громыханием подкатилась к ногам Стасика. Тот перестал визжать, уставился на Саню, и тот понял, что урод недоволен.

— Плохо играешь! Если будет плохо, урок у меня получишь!

— Стасик, Стасик, я тут! Бросай! – Парень с чубом выставил перед собой ладони.

Но урод, схватив кастрюлю за ручку, метнул ее от себя. Саню поразили два обстоятельства. Во-первых, легкость, с которой Стасик проделал это: словно в его руках была пустая корзинка. Во-вторых, точность. Сане размозжило бы лицо, если бы не многолетний опыт игры в вышибалы. Он вновь увернулся, и кастрюля приземлилась на его койку.

— А-а-а! – заорал Стасик. Кулаки его были стиснуты, лицо побагровело.

До смерти перепуганный, не понимающий, где он сделал ошибку, Саня замер в растерянности.

— Плоховато! Плоховато! – обиженно кричал идиот.

— Кастрюля, кастрюля, взлети выше солнца и степи с высот огляди! – звонко пропел парень с чубом. Саня дико взглянул на него. – Навеки умолкли весе-олые хлопцы, в живых я остался один.

— Хрен тебе! – неожиданно отозвался Гена. – Один он остался..

Прыгнул к кастрюле, швырнул в певуна – и попал. В последний момент тот как-то странно извернулся боком, и эмалированное дно ударило его по бедру. Парень с чубом вскрикнул от боли и точно так же принялся растирать ногу.

Снова ликующий визг Стасика. Саня зажмурился, не в силах выносить зашкаливающую концентрацию бреда в его новой реальности, и пропустил тот момент, когда в комнату вошел человек.

Он открыл глаза – и человек уже был здесь. Словно всегда стоял, рассматривая их с несколько удивленной улыбкой.

Это был взрослый. Вот что было главное. Считать Стасика взрослым Симонцев совсем не мог, а вот этот был настоящий. Его охватило такое облегчение, что он чуть не расплакался.

Пришел взрослый человек, и сейчас он наведет порядок.

Саня сделал к нему шаг на негнущихся ногах. Он был вежливым мальчиком, поэтому сначала позвал:

— Здравствуйте!

Человек заинтересованно посмотрел на него. Был он коренастый, в потертой кожаной куртке, и несло от него нормальным запахом – сигаретами и потом. Прищуренные синие глаза уставились на Саню.

— Выпустите меня, пожалуйста. – Голос у Симонцева срывался. – Меня тут держат.. а я вообще не знаю.. я даже не помню, как я здесь оказался.. А этот.. – Он ткнул в идиота. – Нам выйти не дает! И кастрюлями бросается! Мне к маме надо, она волноваться будет!

У него все-таки брызнули слезы, но это уже не имело значения. Страшный мутный сон наконец-то закончился. Сейчас идиоту в красных трусах дадут по шее, а его выведут на свежий воздух и покажут, где останавливается трамвай.

Саня сделал еще шаг к веселому синеглазому человеку и поймал взгляд парня с чубом.

Взгляд этот был полон жалости.

Несчастного тринадцатилетнего Сашу Симонцева, домашнего мальчика, хорошиста и местами отличника, которому бабушка пекла пирожки с капустой и разрешала собирать деревянной ложкой пенку с малинового варенья, этой жалостью хлестнуло, точно кнутом. Он замер на полушаге и в промежутке между двумя ударами сердца осознал, как страшно ошибся. Трамвай рванул с остановки, разгоняясь до космических скоростей и унося от него маму, папу, бабушку и бабушкиного хромого кота Ибрагима.

А Саня остался в цементном подвале.

— Что ж ты ябедничаешь, – укорил его синеглазый человек. – Взрослый мальчик, а ябеда. Доносчику первый кнут. Слыхал такое выражение?

Симонцев наконец-то узнал его. Это был водитель, который махал ему из легковушки. Только в машине он был с бородой, а сейчас – обычный мужик с короткой щетиной.

— А куда вы бороду дели? – глупо спросил он.

Тот захохотал и поманил Стасика:

— Ну все, пойдем ужинать.

— Дима, мы игра-а-аем! – запротестовал тот.

— Хватит уж, наигрались. Пошли, я сказал.

Стасик поднял кастрюлю и вперевалку вышел из комнаты. Дверь захлопнулась, щелкнул замок.

Саня присел на край кровати. В голове было как после пожара: черно и страшно.

— Все целы – уже хорошо! – объявил парень с чубом. – Ген, четко попал: в жопку.

— Опыт не пропьешь!

— А ты, значит, Саня.. Давай хоть познакомимся по-человечески.

— Геннадий, – пробубнил татуированный и бухнулся на свою койку. – Слышь, малой, ты котелком шваркай в другой раз сильнее.

Симонцев посмотрел на парня с чубом.

— А ты Илья? Я слышал..

— Да не, это меня Геныч так иногда зовет. В минуты душевного волнения. – Парень улыбнулся и протянул руку. – Я Макар. Макар Илюшин.

— Имя какое.. редкое.. – проговорил с запинкой Симонцев, пожимая руку.

— Спасибо бабуле, поклоннице Макаренко. Это педагог такой. С беспризорниками работал. И книжки об этом написал. Эх какого бы человека он сделал из тебя, дружище Геннадий!

— Обойдусь, – лениво отозвался тот.

— Ну, Саня, рассказывай, как тебя угораздило.

* * *

Рассказ Симонцева Макар выслушал без всякого удивления. Только покивал, словно чего-то такого и ожидал.

— А вы.. – тусклым голосом спросил Саня. – Вы давно здесь?

— Ну так, – уклончиво сказал Макар. – По-разному. Я меньше. Геныч дольше.

— А как сюда попали?

— Я – по глупости. А Генку купили.

— Как это?

— Ген! Поведай товарищу..

Гена поворочался – и начал рассказывать. Говорил он плохо, косноязычно, и рассказ его был довольно бессвязен. Большую часть Симонцев скорее угадал, чем понял.