Страница 117 из 125
— У нас завтра последний день, – вырвалось у Сани.
— С чего бы?
— Завтра последний, – упрямо повторил Симонцев.
Макар некоторое время смотрел на него с непонятным выражением. Генка жевал.
— Последний так последний. Что-нибудь придумаем, – сказал наконец Илюшин.
«Что придумаем, что?» – колотилось у мальчика в голове.
В забой Чума потащил его.
Увидев свиней, Саня неожиданно успокоился. У них остался сегодняшний день и кусок от завтрашнего. Если за это время миска не подвернется, обойдутся тем, что есть. Прав Илюшин. И нечего психовать.
Он вывалил перед Белкой и Стрелкой помойное ведро и среди отбросов увидел тыкву.
Вернее, половину тыквы. Вторую половину уже доедала свинья. Под громкий хруст Саня шагнул вперед и сделал вид, что подбрасывает картофельные очистки. Чума поскреб подбородок и зевнул. Саня плавно сцапал тыкву и сунул ее под футболку. Тыква была небольшой, величиной с хороший апельсин, среди прочих тыкв она, наверное, считалась лилипутом, но мальчику все равно пришлось сильно ссутулиться, чтобы она не выпирала. Теперь от него отчетливо попахивало. Тыква, во-первых, испортилась, потому ее и выкинули, как только вскрыли. А во-вторых, пыталась вывалиться из-под футболки. «Если поймают, скажу, что жрать захотел».
Свиньи обступили его и вопросительно захрюкали. Чуму мальчик еще мог обмануть, а вот Белка и Стрелка точно знали, что у него при себе вкусная подгнившая тыковка.
— Чево-о-о они к тебе лезут? – насторожился Чума.
— Играть хотят, Стасик. Скучно им! Мы с тобой играем, а они только друг с другом могут.
Чума прищурился.
— Игра-а-ать.. С колбасой не играю! Домой пошли, хватит тут!
Мальчик с облегчением схватил ведро. Его не заставили чистить загон – значит, не придется и мыться. «Сиди тихо, – сказал он тыкве, – не высовывайся, поняла? Познакомлю тебя с Борисом. Он нормальный луковиц. И с остальными пацанами познакомлю. Это ничего, что ты с гнильцой, даже хорошо, иначе бы тебя не выкинули».
В коридоре Чума обнюхал его со всех сторон.
— Воня-а-ешь!
Саня замер. Ему показалось, что тыква захихикала.
— Это с утра запах гречки не выветрился, – нашелся он. – Но если хочешь, давай я помоюсь.
Чума все взвесил, поморщился и втолкнул мальчика в камеру.
По его лицу Макар и Генка сразу все поняли и вскочили.
— Неужели нашел? – недоверчиво спросил Илюшин.
Симонцев вытащил из-под футболки свою добычу.
— У Белки и Стрелки отобрал. – Он широко улыбнулся. – Из пасти, можно сказать, выхватил!
— Ну ты гений, – восхитился Макар.
Рудной принял тыкву и покрутил:
— А не протечет?
— Щас проверим!
Ручкой осторожно продолбили мякоть. Выскребли, а затем долго отмывали пальцы и под ногтями: Кабан не должен заметить оранжевое. Мякоть порциями смыли в унитаз. После всей этой возни в руках у Сани оказалась ярко-оранжевая плошка. Налив в нее воду из-под крана, он затаил дыхание.
Полминуты ожидания – и они обменялись ликующими взглядами.
Тыква не протекала.
Теперь они были готовы к завтрашнему дню.
После тренировки Саня положил кирпич в плошку, сбоку от него пристроил луковицу и обмотал сверху веревками. Получившийся шар напоминал осиное гнездо. Оставалось только выпустить ос в нужный момент.
Ужин прошел как обычно. Говорили мало. Все происходящее перестало быть игрой, перестало быть ритуалом и обрело настоящее значение.
Завтра они должны убежать.
Каждый это понимал. Попытка будет только одна – это они тоже знали. Саня гадал, что чувствуют его товарищи. Надежду? Возбуждение? Страх? Макар выводил в тетрадке свои каракули с сосредоточенным видом. Генка расчесывал ногу.
Саня прикинул, не поупражняться ли напоследок со снарядом. Завтра такой возможности может и не выпасть. Оставался час до сна, их привычное тренировочное время..
Он поднялся с койки и направился к тайнику, но на полпути остановился.
Поупражняться, конечно, надо было.. Но что-то ему мешало. Едва уловимая тревога, тень беспокойства..
«Это у меня мандраж. Как перед экзаменом».
Он стоял, как идиот, посреди камеры и почему-то чувствовал себя нехорошо.
Макар приподнял голову.
— Сань, ты далеко ли собрался?
Что-то не так, хотел ответить Симонцев, я не понимаю, откуда это ощущение, но что-то идет не так..
Он не успел. Щелкнул замок – и вошел Кабан, а за ним по стеночке просочился Чума.
* * *
Лицо у Кабана было веселое и злое. Во рту он гонял зубочистку. Почему-то именно увидев эту зубочистку с обломанным кончиком, Саня отчетливо понял, что дело плохо.
— Мальчики-зайчики! – нараспев сказал Кабан и широко улыбнулся. – Орлятки мои сизокрылые! Сами все расскажете или дяде Диме придется потрудиться?
Орлятки молчали, и он добавил с вкрадчивой ласковостью:
— Выкладывайте, соколы.
— Языки чешите! – писклявым голосом вдруг выкрикнул Чума.
Саня бы рассмеялся, если бы ему не было так страшно.
— О чем говорить, дядя Дима? – недоуменно спросил Макар.
Хорошо спросил, чистосердечно и ясноглазо.
Но в этот раз Кабан не купился.
— О том, что за дельце вы мутите, – веско сказал он уже без всякой улыбки. – Я вас уговаривать не стану. Кругами ходить вокруг да около я тоже не любитель. Кто первый начнет, тому поблажка выйдет. Слово даю.
«Как он узнал? – колотилось у Симонцева. – Откуда?»
И вдруг он понял. Осторожный Кабан давным-давно установил повсюду камеры. По вечерам он садился перед видаком и неторопливо просматривал отснятое за день. Кирпичи, луковица, даже гнилая тыква – все было записано, абсолютно все. Все их жалкие приготовления.
«Какой же я идиот. Как я раньше об этом не подумал».
Стоя перед Кабаном, в перекрестье всех взглядов, Саня снова увидел себя со стороны. Перестал быть собой и стал кем-то другим. Он холодно изучил себя, тощего и как-то странно скособоченного. Посмотрел на растерянного Генку, на Макара, напряженно ищущего решение. Поднялся еще выше и обозрел Кабана – тот представился пульсирующим сгустком какой-то багровой дряни. Вверх, еще выше! Теперь он видел весь дом, одновременно изнутри и снаружи.
Никаких камер там не было. Так он и сказал перепуганному мальчишке, которым был он сам.
Симонцева словно кто-то с силой встряхнул за плечи.
«Нет у Кабана никаких камер. У него только телик дедовский. Откуда видак-то возьмется?»
Как только отступил его главный страх, все встало на свои места.
«Это мы виноваты, мы сами! Мы были слишком правильными».