Страница 116 из 125
Но второй этап тренировок пошел куда лучше. Саня больше не позволял кирпичу ударяться о стены. «Товарищ Чингачгук – на позицию!» – объявлял Макар после ужина. В это время Кабан практически никогда не приходил, и у них было несколько полноценных часов для отработки нападения.
Все это постепенно приобретало характер игры.
Макар – Чиполлино.
Саня – Чингачгук.
Гена – локомотив.
В процессе они как будто забывали, для чего это все изначально было задумано. То, что было тренировкой, а затем игрой, постепенно превратилось в какое-то ритуальное действо.
Чиполлино выходит на позицию первым. Улыбка. Взмах. Прыжок. Макару не приедалась его роль. Выглядела она донельзя простой, но каждый понимал: если Илюшин хоть в чем-то накосячит, им конец.
Затем – Чингачгук. Три секунды на бросок. Через три секунды перемещения Чумы станут непредсказуемыми. Скорее всего, он кинется на них, и тогда кирпич бесполезен.
Последний – локомотив. Генка и рад бы тренироваться, но сшибать ему было некого. Ни Макар, ни Саня роль Чумы сыграть не могли. Все трое вслух повторяли одно и то же, как заклинание: «Подбежать. Толкнуть. Повалить». «Размазать его, как корову по рельсам», – бросил Макар, когда они только начинали выстраивать игру. После этого Генка и стал локомотивом.
Тайник устроили в углу под пустующей нижней койкой. Место было ненадежное, но лучше ничего не нашлось.
До отъезда Кабана оставалось четыре дня. Из трех необходимых предметов у них было пока только оружие. Предстояло добыть веревки, которыми они свяжут Чуму, и подходящую посудину.
Пока они готовились, тренировались, роняли бедного Генку, спорили о тактике и обсуждали ошибки, Саня существовал почти в своем теле. Почти. Исчезало раздвоение, когда один Симонцев, довольно взрослый и усталый, наблюдал снаружи, как второй проживает свою глупую маленькую жизнь. На какое-то время Саня, поглощенный подготовкой к побегу, обретал целостность.
Это не было похоже на счастье. Но было похоже на избавление от боли.
Он смотрел на Макара, который разве что не искрился от воодушевления, и понимал, что Илюшин испытывает то же самое. Только в отличие от него Макар в этой холодной, тоскливой, душу вынимающей раздвоенности существовал куда дольше.
* * *
От идеи стянуть моток веревки отказались. Заметят и Кабан, и Чума. Лучше всего было бы незаметно отрезать от мотка по куску, но отрезать было нечем. «Да и к мотку не подберешься», – охладил Симонцев порывы Рудного, который собирался рвать веревку голыми руками.
Пришлось использовать пододеяльник. С этого момента их план перешел в опасную фазу. Объяснить Кабану найденный при обыске кусок кирпича они бы еще сумели. А вот испорченный пододеяльник – уже нет. Все надежды были на то, что Кабан до отъезда не заявится со шмоном.
Пододеяльник аккуратно разодрали на полосы.
— Кабан, сволочь, какое прочное бельишко закупил, – ворчал Илюшин. – Не пожмотничал!
— А он вообще на нас не экономит, – отозвался Симонцев. – Широкой души человек!
— Благодетель!
— Тихо вы, мешаете! – рявкнул Генка.
Из лапши, в которую накромсали пододеяльник, он сплел четыре веревки. Важна была не длина, а прочность. Веревкам предстояло удержать брыкающегося Чуму.
Оставалась посудина.
Луковицу Саня загодя стащил в забое. Маленькая крепенькая луковка в золотой шелухе. На нее возлагалось столько надежд, что до дня икс луковка негласно была признана четвертым обитателем камеры, которому предстояло положить свою овощную жизнь во спасение остальных. Илюшин ручкой изобразил на шелухе сощуренные глазки и плотно сомкнутый ротик. Луковица сразу обрела характер – замкнутый, неуживчивый и принципиальный. Назвали ее Борисом.
Посудина не попадалась на глаза. Закончилась подготовительная неделя, истек понедельник, наступил вторник. Посудины не было. Ни плошки, ни тарелки, ни чашки, вернее, ничего, чем можно было бы их заменить. Этого Симонцев никак не ожидал. Разнообразных емкостей вокруг хватало. Он не подумал, что утащить в шахту хотя бы одну окажется невыполнимой задачей. Одно дело – спрятать под футболкой луковицу, другое – чашку или тарелку. К тому же Кабан заметил бы нехватку.
Симонцев физически чувствовал, как утекает время. Оно было ничуть не похоже на песок; скорее, на камень, который давил где-то под ложечкой. Камень становился тяжелее с каждым часом.
С Кабаном и Чумой все трое были исполнительны и услужливы. Безукоризненно вежливы. Гаркали по утрам хором «Добр! Утррр! Дядь! Дима!» и с Чумой играли на полную катушку. И никаких ссор, никаких возражений, боже упаси. Они изо всех сил старались, они из штанов выпрыгивали, чтобы быть образцовыми игрушками. Слушали внимательно гонево Чумы, выскребали свинарник, драили полы, играли кастрюлей в вышибалы и отгадывали загадочки.
Им невероятно везло всю неделю. У них все получалось.
Кроме дурацкой миски.
Саня с отчаянием понимал, что упустил свой шанс. У них не получится. Затея Макара донести воду в горстях невыполнима, это глупость, Чума сразу все заметит, да и вода протечет. У Сани крепла необъяснимая уверенность, что этот четверг будет последним, когда Кабан уедет. «Второй четверг и четвертая пятница, – повторял он про себя, – второй четверг и четвертая пятница..» В прошлый раз уже и пятница отвалилась. А в декабре отвалится второй четверг. Все четверги отвалятся, все дни недели слепятся вместе, и перестанет иметь значение, где воскресенье, где среда, где он, где Генка, где Макар..
Господи, какая-то глупая плошка! Миска, чашка, что угодно! Кто бы мог подумать, что весь план побега подвиснет из-за такой ерунды.
На дежурстве днем во вторник Саня хищно, как сова на мышь, косился на чашку Чумы. А можно разрезать пластиковую бутылку из-под масла. Отмывая посуду, он так вцепился в тарелку, что она чуть не треснула в его пальцах. Генка твердил, что можно запросто обойтись и без первого этапа, сразу перейти к кирпичу. Но Саня чувствовал, что без луковицы у них ничего не получится. Без Илюшина не выйдет. Нельзя начать со второго этапа. Все покатится к чертовой матери. Страус не упадет. А он должен упасть, иначе веревки тоже зря.
Среда.
Саня проснулся в каком-то лихорадочном состоянии и остром предчувствии беды. Генка балагурил. Макар был в приподнятом настроении и даже посмеивался над шуточками Рудного.
— Ты понимаешь или нет, что плошки нету? – не выдержал Симонцев.
— Сегодня нету, завтра есть. – Макар допил чай и вылил на язык сладкий сироп, остававшийся на донышке.