Страница 115 из 125
Грохот услышали даже в шахте. Разбилось все, что могло разбиться. Но сам Чума, отфыркиваясь, словно медведь, на которого осела земля, помотал башкой, потер макушку – и заорал на Макара «чего стоишь, дура, не видишь – упало!». Илюшин после клялся, что любому другому размозжило бы череп. Чума даже сознание не потерял.
— Шкафчик от удара развалился, вокруг осколки, бутылки, масло подсолнечное по всему полу.. – возбужденно рассказывал Макар. – Я думал, все, ему кранты! Отъехал Чума! Услышал боженька наши молитвы! Ага, конечно. Он в штаны наложил, но в остальном – как муха на него чихнула, только и всего.
Симонцев не смог бы придумать лучшей иллюстрации к своей идее. Подручными средствами, всякими кирпичами-карандашами-обломками тарелок Чуму не убить – это Макар уяснил крепко.
Остальное было делом техники и тренировок.
Проще всего оказалось с веревками. Саня боялся, что им придется рвать простыню. Кабан обязательно заметил бы ее исчезновение, вопрос только в сроках. Пришлось бы пойти на этот риск, но тут Рудной, торжествуя, притащил из забоя первую веревку, стыренную у Чумы, – и пошло-поехало.
В том, что против врага они собираются использовать его же оружие, было что-то будоражащее. Один-два веревочных обрезка всегда хранились у Чумы в оттопыренных карманах. Когда по какой-то причине они ему надоедали, Чума отрезал новый от одного из многочисленных мотков, хранившихся в кладовке. Туда мальчиков не пускали. Ни одному из них не удалось даже перешагнуть порог кладовой, не говоря о том, чтобы порыться в припасах.
Другую веревку стащил Симонцев. А тонкий шнур-бечевку приволок с очередного дежурства опять Генка. Ему попалась на глаза целая катушка коричневого упаковочного шпагата. Рудному хватило ума не тырить ее целиком. Когда Чума отвернулся, он быстро отмотал от катушки здоровый кусок и оторвал.
Выслушав Генкин отчет, Саня задумчиво взял бечевку и подергал. Сначала слабо, затем все сильнее. К нему подключился Макар. Сколько оба ни пыхтели, у них не получалось разорвать ее. Генка забеспокоился:
— Э, э! Вы чо товар портите?
— Блин, Ген! Как ты это сделал?
— Да просто дернул – и все, – пожал плечами Рудной.
— Может, ты и Чуму просто дернешь за голову? – задумчиво сказал Макар. – Силушки у тебя немерено. О! – Его осенило. – Геныч, а ты часом не сын ли Чумы, а? Может, это у вас наследственное?
Симонцев немедленно вывалил язык, свел глаза к носу и промычал:
— Люк, я твой отец!
— Что-то вы меня больно утесняете, папаша! – отозвался Илюшин.
— Я тебя породил, я тебя и убью!
— Сами в другой раз воруйте у Чумы! – обиделся Рудной и ушел на свою койку.
Но когда стали мастерить болу, вернулся и принял живое участие в происходящем.
Саня помнил изображение в энциклопедии. Он постарался воспроизвести рисунок как можно точнее.
— Тут два шара, но их использовали для охоты на быстро бегущую дичь, – объяснил он. – У нас будет только один. Если, конечно, это сработает.
Из бечевки Генка сделал оплетку для кирпича. Узлы так и мелькали в его пальцах. Наблюдавшие за этим Макар и Саня в этот раз не стали шутить насчет родства с Чумой. Получалось у Генки действительно здорово.
Кирпич уложили в сетку, как в гнездо, привязали длинную веревку и начали тренироваться.
Первым же броском Илюшин едва не убил Симонцева. Тот едва успел пригнуться – кирпич свистнул у него над головой и ударился об стену. Брызнули крошки.
— Так не пойдет, – сказал слегка побледневший Макар. – Саня, прости. Давай ты первый начнешь.
Но и у Симонцева ничего не получалось. Дело пошло на лад, когда он вдвое уменьшил длину веревки и стал распускать ее только на сам бросок. Это казалось очень простым в теории – но у них ушло два вечера только на то, чтобы правильно отмерить длину.
Поднять руку с зажатой веревкой.
Запустить кирпич по орбите вокруг головы.
Не торопиться.
Мизинцем и безымянным прижимать свободную петлю.
Отпустить ее, одновременно направляя кирпич к цели.
В конце концов Саня поймал нужное чувство: внутреннее прояснение, когда знаешь точно о еще не запущенном снаряде, что он полетит куда надо. Как будто веревка и кирпич были продолжением его руки. Руку не требуется направлять. Рука просто берет. Просто делает. Просто бьет. Просто отпускает веревку. Просто сшибает с ног стодвадцатикиллограммовую глыбу.
Когда освоили обычный бросок, перешли ко второму этапу.
Тренировались друг на друге. Это оказалось больно, а иногда и очень больно. Если бы Кабан хоть раз вздумал осмотреть своих пленников, он заподозрил бы неладное. Ноги ниже колен у них покрылись сплошной синевой. «Если что, соврем, что в футбол играли», – сказал Макар. «Воображаемым мячом», – согласился Симонцев.
Ноги, впрочем, болели и ныли совсем не воображаемо. Однако свою роль сыграла закалка. Чума хорошо их подготовил. За полгода Симонцев уяснил, что привыкнуть к боли невозможно. Умозаключение, к которому он шел довольно долго, звучало так: когда тебя бьют, тебе всегда больно. Сколько бы ни лупил их Чума, легче не становилось. Даже наоборот: помятое тело на каждый тычок отзывалось все острее. Но оказалось, что можно освоиться с ощущением боли.
Тебе больно. Это часть твоего существования. Так обстоят дела, и нечего над этим особо рассуждать.
Поэтому к синякам и разбитым в кровь икрам все трое отнеслись стоически.
После недели тренировок стало ясно, как распределяются роли. Саня кидал болу лучше остальных. Кирпич его слушался. «Если бы существовали чемпионаты по заарканиванию страуса, ты бы первенство мира выиграл влегкую», – сказал Макар. Генка согласно кивнул. Ему пришлось тяжелее всех, потому что тренироваться Илюшин и Симонцев могли только на нем. Генка двигался влево, вправо; поворачивался спиной; стоял смирно, подчиняясь командам, а Саня раз за разом раскручивал над головой снаряд.
В конце концов случилось то, что должно было случиться: кирпич раскололся вдребезги. Сначала Симонцев решил, что вся затея пошла псу под хвост. Но на следующий день Макар притащил из сарая еще один такой же.
— У тебя там склад, что ли? – спросил Саня, с недоверчивой радостью глядя на их новое оружие.
— Рожает он их! – сказал Генка и мстительно захохотал.
Макар покачал головой и предупредил:
— Вы больно-то не радуйтесь. Это последний. Я всю кучу в сарае разобрал. Потом придется что-то еще придумывать.