Страница 111 из 125
— Я-аблочки, горяченькие мои, – мечтательно проговорил Чума и поскреб брюхо.
— Красивые, – согласился Симонцев.
На лице Чумы отразились муки принятия решения. Он вывалил язык, покусал его, надул щеки.. И наконец определился:
— Полеза-ай! Туда полезай, за горяченьким!
Мальчик так обрадовался, что чуть не метнулся белкой по стволу. В последний миг спохватился:
— Как же я залезу, Стасик? Я слабенький!
Для убедительности он поболтался, как сопля, на нижней ветке и плюхнулся на землю, жалобно ойкнув.
— Кисе-ель! – Чума оскалил зубы. – Иди сюда, киселина!
Он подтащил Саню к себе на веревке, как на аркане, и обвил вокруг него вторую петлю. Она стянула мальчика в поясе. Закончив с этим, Чума подкинул его, как малыша, и подсадил на свое плечо. Симонцев даже ахнуть не успел.
Он уцепился за ветку и полез вверх, обдираясь о торчащие сучки. Яблоня была жесткая, жилистая и сухая. Саня добрался до развилки, в которой гнило заброшенное гнездо, устроился там и посмотрел вниз.
Чума стоял прямо под ним, запрокинув голову и широко открыв рот. Мальчик едва удержался, чтобы не запустить ему в раззявленную пасть гнездом. «Как раз войдет!» Но тогда его сдернут и он расшибется.
— Яблочки уже близко, Стасик!
Он полез еще выше. В одном фильме герой карабкался по лестнице, уходящей в небо, а она все не заканчивалась. Вот бы можно было по веткам так же.. Только Саня, в отличие от того героя, был привязан к Чуме двумя веревками. Они цеплялись за ветки и мешали.
Наконец он оказался на самом верху. Огляделся. Вдалеке шли люди – первые незнакомые люди, которых он увидел за эти полгода, и мальчик прикинул, что будет, если заорать во всю глотку. В запасе у него секунд пять, а то и семь. Успеет покричать, размахивая руками. Потом грохнется, естественно. «Хорошо бы Чуме на голову», – с мрачным юмором подумал он.
И что? Какие-то посторонние мужики поймут, что это был вопль о спасении, и кинутся ему на помощь? Вот уж вряд ли. Скорее всего, решат, что пацан балуется в собственном дворе. Даже если их насторожит его падение, и они примчатся сюда, им откроет Чума и промычит, что был чужой мальчик, воровал яблоки, но свалился и убежал. Саня точно знал, что хитрости у него на это хватит. Чума куда изобретательнее, чем можно предположить.
Или вовсе не станет хитрить. А просто возьмет да свернет шеи двум подвыпившим мужичкам, точно курицам, и отправит тела к Белке и Стрелке. Тактика-то отработана.
Сделав вид, что потянулся за яблоком, Саня осмотрел соседние участки.
Перегнулся вниз и сказал:
— Стасик, я футболку узлом завяжу, ладно? Чтобы яблоки в нее складывать, как в мешок.
Чуме нравилось, когда с ним советовались по серьезным вопросам. Он подумал и важно кивнул.
— Хочешь, первое яблочко тебе брошу? Поймаешь?
Обе руки Чумы были заняты веревками. Он походил на кукловода, управляющего своей марионеткой, только не сверху, а снизу. Перехватив веревки в правую ладонь, Чума подставил левую.
Яблочко задело за ветку и отскочило. Когда Чума наклонился, чтобы поднять его, веревка натянулась и Саню стиснуло петлей так, что перехватило дыхание. Он дождался, пока отпустит, и принялся срывать яблоки.
Они попадали бы и сами, им оставался буквально день-другой. В том, что они так долго продержались, было что-то неправдоподобное. Словно ждали только его. Когда он подносил ладонь, яблоко бумкало в нее, точно капля из приоткрытого крана. Большая алая капля. Он сорвал все, кроме одного, крошечного, как горошина, поправил телогрейку и сказал Чуме, что спускается.
* * *
Кабан испек пирог. Это казалось невероятным. Кабан – и пироги! Собранных яблок хватило на небольшую сковороду. Возможно, пирог имел больше сходства с запеканкой, но кому какое дело! Он одуряюще пах, и из теста торчали углами нарезанные куски яблок, как льдины во время ледохода.
Когда Кабан и Чума вечером внесли это благоухающее чудо в камеру, воцарилось благоговейное молчание.
— День рождения у кого-то? – наконец спросил Макар.
— Может, да, может, нет. – Кабан наклонился и поставил коробку на пол, как обычно. – Может, порадовать вас захотелось.
— Спасибо! большое! дядь! Дима! – гаркнули все трое.
— Хорошие вы у меня ребятки, – растроганно сказал Кабан, и они с Чумой ушли.
Мальчики расселись вокруг коробки. Из закрытой миски пахло гречкой. Похоже, сегодня без мяса, пустая крупа, определил Саня.
Никто не тянулся за вилкой. Они сидели и рассматривали три куска пирога на картонке.
— Две недели назад был арбуз, – наконец сказал Макар. – В среду. Или когда, Сань?
— В четверг.
— Ага. Сегодня вторник..
— Понедельник.
— Как ты только всю эту чепуху в голове держишь.. Ладно, понедельник. Уже ноябрь?
— Четыре дня как ноябрь.
— Значит, в октябре – арбуз. В ноябре – пирог. А в декабре что? Иллюминация, клоуны, вафелька к чаю? Или вареная сгущенка?
— Пицца, – сказал Саня, не спуская глаз с пирога. – Пицца с вареной сгущенкой.
Они разглядывали пирог, словно три игрока – затянутый зеленым сукном стол, на который крупье вот-вот выложит карты.
— Ген, что думаешь?
Рудной протянул лапу, сграбастал свой кусок и, ни слова не говоря, откусил. Сосредоточенно прожевал и положил остатки обратно.
Саня с Макаром переглянулись. Генка впервые не произнес свой заговор.
— Ну как, вкусно?
Рудной обстоятельно дожевал и вытер губы.
— Очень.
— Балует нас Кабан, – нараспев проговорил Илюшин.
К пирогу он по-прежнему не прикасался. Ужин, который обычно сметали за пять минут, остывал в коробке.
Балует, повторил про себя Симонцев. В октябре – арбуз. Ноябрь начался с яблочного пирога. Хорошие вы у меня ребятки, почему бы и не порадовать вас. Стараетесь, Стасика моего не обижаете. А что было, то позабыто. За таблетки я вас простил. Кто прошлое помянет, тому глаз вон, слыхали такую поговорку? Народ фигни не скажет.
Свиньи топчутся вокруг отбросов, рядом опрокинутое ведро. Тук-тук по донышку! Кто там? Загадочка! Бока у свиней округлые, как у кастрюль. Висит хрюша – нельзя скушать.
— А Степашку можно скушать, – вслух подумал Саня. – Обжарил его с грибами – и пожалуйста.
— Кулинария для самых маленьких? – заинтересовался Макар.
Саня взял свой ломоть пирога. Илюшин и Рудной молча ждали. Симонцев тщательно пережевал каждую яблочную дольку, каждую крошку теста. Доев, положил остатки в коробку, как и Генка.
Обвел взглядом друзей и очень спокойно сказал:
— Пора нам валить отсюда.