Секреты

Глава 48

Дождь безжалостно бьёт по моей коже. Он хлещет мои щёки с такой яростью, что кожа немеет, а дождь и слёзы смешиваются в водяной каскад.

Люди обычно стремятся к тому, чтобы солнце согревало их щёки, напоминая, что ушедшие смотрят на них из тьмы. Но я не чувствую этого.

Я хочу дождя.

Я хочу грома.

Я хочу, чтобы весь мир страдал в той же тоске, что и я.

Хотя я знала Оливера не так долго, как другие, я была обязана ему жизнью.

Он просто хотел оставить наследие своему сыну — деньги никогда не были для него главным. Он выполнял последнее задание перед тем, как навсегда покинуть «Круг».

Члены не могут так просто уйти, но люди уважали Оливера так, как никто другой не понимал. Он, его жена и сын планировали поехать в Диснейленд, но теперь эта дата будет наполнена горем и страданиями вместо радости. Он погиб на передовой во время ограбления, когда сотрудник банка вытащил пистолет из аварийного запаса и выстрелил ему прямо в голову, убив на месте.

Когда я впервые услышала эту историю, я чувствовала полное оцепенение. Это было до жути похоже на то, что случилось во время моего первого ограбления.

Моё сердце разрывается на части. Я смотрю на его жену и ребёнка, пока гроб Оливера опускают в землю. Хотя день совсем не похож на лето, его жена носит большую широкополую шляпу и тёмные солнцезащитные очки, чтобы скрыть жжение в глазах, её светлые волосы прилипают к чёрному плащу под проливным дождём. Она стоит прямо за сыном, поглаживая его плечи, пока он опускает голову. Молодой мальчик, не старше пяти лет, одет в чёрный костюм, который буквально тонет на нём. Тяжесть оседает в моей груди, и я закусываю нижнюю губу, сдерживая рыдания.

Ни один ребёнок, особенно такой маленький, не должен сталкиваться с горем потери родителя.

В последний раз я стояла перед лицом смерти, когда гроб моего собственного брата опускали в землю. Меня будто ударили с размаху по лицу.

— Нежно, с любовью и без сожаления мы вверяем дух и тело Оливера Ларка более мирному месту, — говорит священник. — Мы прощаемся с тобой, и пусть ты обретёшь покой. Спасибо за то, что ты был собой.

Священник стар — намного старше Оливера, возможно, под семьдесят, и его волосы седые. На мгновение мне хочется, чтобы в земле лежал он. Он, вероятно, прожил долгую и счастливую жизнь, и его дети, скорее всего, уже взрослые и имеют собственных детей. Но Оливер никогда этого не увидит. Он никогда не увидит, как его сын повзрослеет, закончит школу, найдёт партнёра и остепенится.

Моё горло сжимается, меня тошнит, и слёзы наворачиваются на глаза. Я моргаю, чтобы их прогнать, чувствуя вину за то, что плачу, когда другие люди здесь сохраняют самообладание.

Для меня Оливер был человеком, которого я встречала в коридорах, коллегой, глотком свежего воздуха, причиной моего успеха — но, что более важно, человеком, которым я восхищалась. Что бы ни говорила его криминальная история, для меня его репутация была чиста.

— Ты в порядке? — спрашивает Энди, его голос тихо разносится под зонтом, по которому хлещет дождь.

Я киваю, глядя в землю под ногами. Дождь настолько силён, что грязь начинает просачиваться в траву.

Гарри тяжело это переживает. Он наблюдает за церемонией. Где-то. Здесь сотни людей, пришедших отдать дань уважения, и мне кажется, он ускользнул, чтобы побыть наедине. Мне так хочется утешить его, но я понимаю, почему он хочет побыть один.

Церемония заканчивается, и наша группа, связанная с «Кругом», оставляет семью, чтобы они попрощались. Семья Оливера попросила провести поминки только для ближайших родственников, поскольку это было его главной любовью, поэтому остальные из нас выпивают в его честь в штаб-квартире.

В течение часа мы сидим в одной из гостиных, большой кофейный столик в центре уставлен бокалами для вина и бутылками пива. Пистолет Оливера занимает почётное место в центре, рядом с его фотографией. Я вглядываюсь в снимок, пытаясь запечатлеть его черты в своей памяти.

Я видела его всего несколько недель назад.

Я видела его утром перед смертью.

О боже, я сказала ему быть осторожным.

Я сказала ему быть осторожным, а он не был.

Теперь… Теперь он…

Я качаю головой, отказываясь принимать правду. Поппи сидит рядом со мной, её нога нервно подпрыгивает, привлекая моё внимание. Это первый раз, когда я благодарна за её близость. Она делает дрожащий глоток из своего бокала, её взгляд устремлён в пустоту.

— Помнишь, когда он только присоединился, — спрашивает Техногик Дэн, отклеивая этикетку с бутылки пива, — и приносил с собой обеды, потому что ненавидел идею тратить деньги?

— И его жена резала сэндвичи треугольниками, — говорит девушка, и её голос срывается.

Комнату наполняет тишина.

Энди поднимает голос.

— Он не заслужил этого. Это мог быть любой из нас. — Он смотрит в глаза каждому в комнате, но я чувствую это особенно остро. — Его кровная семья сейчас вместе, но его вторая семья здесь.

Поппи поднимает бокал, вытирая слезу щекой о плечо.

— За Оливера.

— За Оливера, — эхом отзывается комната.

Я делаю глоток из своего бокала, и мой взгляд падает на Гарри. Он сидит на одном из диванов напротив меня, повторяя слова беззвучным шёпотом, слишком тихо, чтобы кто-то услышал. Он проводит пальцами по краю бутылки, явно погружённый в свои мысли. Затем, выдохнув, он ставит бутылку на стол перед собой, встаёт с дивана и выходит из комнаты.

Энди перехватывает мой взгляд и слегка кивает, давая понять, что мне стоит последовать за ним.

Когда люди начинают обсуждать любимые ограбления с Оливером и всё, что он внёс в команду, я прошу прощения и выхожу в туалет, следуя за Гарри.

— Гарри? — шепчу я, оглядываясь.

Я проверяю ближайшие комнаты, заглядываю в столовую и прохожу мимо бильярдной — безуспешно. Дом кажется пугающе тихим и безжизненным, лишённым души внутри. Когда я выхожу в коридор, холодный порыв ветра ударяет меня из приоткрытых дверей веранды, ведущих на террасу.

Медленно подходя к двери, я чувствую присутствие Гарри прежде, чем вижу его. Дождь стучит по крыше над его головой и эхом разносится по небольшому пространству. Нет сомнений, что в лагере царит мрачное настроение, но это кажется другим. Гарри выглядит полностью отстранённым, почти так, будто у него есть что-то ещё на уме. И я знаю, что лучше оставлять людей наедине с их чувством вины, особенно с горем.