Человек государев. Окталогия

О какой церкви идёт речь, я не спрашивал. Сам проходил мимо, когда шёл с завода к дому Силантия. Заметил ещё, что у ворот толпятся нищие, как бывает во время церковных праздников. Сначала удивился — праздника ведь никакого нет, обычный будний день, а сейчас, после рассказа заводских, сообразил.

Что ещё-то праздником считать, если не собственное второе рождение? Люди на заводе трудятся серьёзные, набожные. Абы кого, говорят, туда не берут. Конечно, пережив испытание вроде сегодняшнего, приличный человек первым делом отправится в церковь. Вот нищие и слетелись, этим приглашения рассылать не нужно. О том, что творится в городе, бродяги узнают раньше любых газетчиков.

Пока я шёл от трактира к храму, толпа попрошаек у ворот поредела. Ну, тоже логично — поток заводских схлынул. Теперь уже нищие будут милостыню возле кабаков выпрашивать. Перед воротами остались четверо: две старухи и слепец с чёрной повязкой на глазах, с мальчишкой-поводырём.

На меня накинулись все. Я предупреждающе поднял руку. Пообещал:

— Никого не обижу. А тому, кто мне на вопрос ответит, гривенник дам. Силантия Михайлова видели? Наладчика с завода.

Нищие дружно закивали.

— Видали, а как же!

— Куда он пошёл?

— В трактир, вестимо, — наперебой заговорили старухи. — Куда ж ихнему брату ещё-то идти? Дозвольте сопроводить!

— Был я в кабаке, нет его там.

— Домой тогда? — предположили старухи. — Это недалече, дозвольте…

— И дома нет.

Старухи переглянулись. Слепой хохотнул.

— Что, глазастые, съели? На кой вам глаза, коли углядеть ими ничего не можете?

Старухи накинулись на слепого, осыпая ответными колкостями. А я заметил, что мальчишки-поводыря рядом с ним уже нет. Он быстрым шагом удалялся по переулку прочь. Очень странно. С чего бы?

Я вытряхнул из кошелька на ладонь мелочь, высыпал на мостовую перед слепцом. Тот проворно накинулся на монеты. Слепой он там в действительности или нет, а этот звон ни с чем не спутает. Старухи ринулись к монетам так же проворно, нищим стало не до меня.

А я быстро пошёл по переулку вслед за мальчишкой. Пацан заметил погоню и тоже припустил во всю прыть.

— Стой! — крикнул я. — Ничего тебе не сделаю, не бойся!

Он будто не услышал. Пришлось поднажать.

«Утро будем начинать с пробежек», — пообещал Захребетник.

— Да ещё не хватало!

«Угу. И скажи спасибо, что не со спаррингов. Где это видано — пацана сопливого догнать не можем⁈»

Я разозлился и ускорился, как мог. Настиг мальчишку, когда тот лез через забор. Ухватил за полы рубахи и дёрнул вниз. Ветхая ткань затрещала, дыр на рубахе прибавилось.

Я взял пацана за плечи, развернул лицом к себе. Он со страху аж зажмурился.

— Пожалейте, дяденька! Я ничего не сделал!

— Вот именно, что не сделал. Пока. Если сделаешь, получишь гривенник. Мне нужен ответ на вопрос.

Мальчишка осторожно открыл глаза. В них явственно боролись желание получить гривенник и страх. Страх победил.

— Ничего не видал, ей-богу!

Захребетник во мне взбеленился — как бывало всегда, когда имя божие призывали с целью лжесвидетельствования. Но в этот раз я был готов и сумел обуздать порыв. Гром и молнии на растрепанную, сто лет не стриженую голову не обрушились. Только в глазах у меня, судя по побледневшему лицу пацана, что-то нехорошо сверкнуло.

— Кого ты боишься? — ослабив хватку, как можно мягчеспросил я. — Кто подходил к Силантию? Что ты видел?

Пацан поджал губы.

— Ничего.

— Врёшь. Имей в виду: я не отстану. И либо потащу тебя сейчас в Коллегию, да так, что вся улица это увидит, либо ты ответишь на мои вопросы здесь, один на один. Тут людей нету. Ну?

— А ежели скажу, отпустите?

— Отпущу. И денег дам.

Пацан шмыгнул носом. Пробормотал:

— Я бы за ним не пошёл, нужен он мне! Да Клещ заставил.

— Клещ — это слепец твой?

— Ага. Мы с ним с утра у другого храма стояли. А сюда покуда добрались — тут уж вон сколько народу, к паперти не пробиться! Клещ меня и отправил догонять тех, кто уже вышел. Авось, разжалобятся да ещё подадут.

— А Силантия Михайлова ты в лицо знаешь?

— Конечно. Я заводских многих знаю.

— Силантий из церкви вместе со всеми выходил или сам по себе?

— Со всеми, они толпой шли. А у ворот окликнули его.

— Кто?

Пацан отвернулся, пробормотал что-то неразборчивое.

— Не слышу!

— Да, говорю, не знаю! В первый раз этого мужика увидал.

— А чего ж боишься, если в первый раз?

— Да потому, что который год с Клещом таскаюсь, всякого насмотрелся. Он такой… — пацан поморщился. — С виду вроде ничего особенного. Рубаха, кепка — всё, как заводские носят. Не шпана, не бандит. А глазюки страшные. Будто пустые. Такому человека убить — что другому высморкаться. Я таких уже видал. Больше не хочется. — Пацан серьёзно посмотрел на меня.

«Не фантазирует, — подтвердил Захребетник. — У детей, растущих на улице, чрезвычайно развиты наблюдательность и инстинкт самосохранения».

«Догадываюсь», — мысленно буркнул я.

Вслух спросил:

— И, значит, этот страшный подозвал Силантия, когда тот выходил из храма. Так?

— Угу. Он его даже не голосом позвал, свистнул. Негромко, но Силантий аж вздрогнул. Остальные-то дальше пошли, никто и не обернулся. А Силантий голову опустил, да к этому мужику.

— То есть Силантий его знал?

— Выходит, знал. Заводские, как из ворот вышли, так направо повернули, к кабаку. А Силантий с этим мужиком — налево. Я за ними и припустил. Когда люди толпой идут, за ними бегать толку нету. Милостыню уже раздали, сверх того разве что по шее дать могут. А ежели поодиночке догонять, то можно выпросить. Ну, я этих двух догнал, да заканючил, как всегда: подайте, добрые дяденьки, папаше моему, слепому убогому! Век за вас бога молить буду! Они остановились, обернулись. Тут-то я глазюки у этого и увидал. Он говорит — тихо так, сквозь зубы: пошёл вон. И больше не попадайся! Увяжешься за нами — пожалеешь, что на свет родился.

— Вот оно что. И дальше ты за ними не пошёл?

— Не-а. Небось не дурак. Мне такое два раза повторять не нужно.

— А куда они могли пойти? Есть предположения?

Пацан пожал плечами.

— Да в эту сторону и идти-то некуда. Только к реке.