Страница 438 из 708
– Барыня не велит чужим открывать… – неуверенно пробормотали из‑за двери.
– Если не откроете, чужие войдут сами, – пригрозил Ловчинский. – И это понравится барыне ещё меньше. Ну?
За дверью повздыхали и открыли.
На пороге стояла крупная, высокая женщина в тёмном платье и платке, полностью скрывающем волосы – как повязывают в монастырях.
– Вы кто? – спросил Ловчинский.
– Экономка. Матрёной меня зовут.
– Кто ещё в доме есть?
– Никого, одна я. Кухарка у нас приходящая, ушла уже. А горничную барыня на рынок отправили.
– Вчера вечером в пять часов сюда приходила барышня, – сказал Ловчинский. – Коротко стриженая, с ридикюлем в руках. Где она?
– Откуда же мне знать? – удивилась экономка. – Она ведь к барыне приходила, а не ко мне. Посидела маленько да ушла.
– Во сколько это было?
– Не помню. Около шести, должно быть.
– А вы точно видели, что она ушла?
– Точно‑точно. Я и дверь за ней запирала.
Мы снова переглянулись.
– Что ж, подождём барыню, – решил Ловчинский.
– Извольте. Проходите в гостиную.
Экономка провела нас в большую, но неопрятную, пыльную комнату. Зимние рамы из окон ещё не вынули. Стёкла были грязными, а воздух в помещении затхлым.
– Обождите барыню, я пока чай соберу.
Экономка вышла. Она хотела прикрыть за собой дверь, но Ловчинский не позволил.
– Следи за коридором, – бросил он мне, – чтобы Морозову не упустить, когда вернётся. А я по комнатам пройдусь. Вдруг Морозова амулеты мастерит прямо здесь, в доме? А может, и Машу здесь держит. Тогда нам боярыню и раскалывать не надо будет, сразу с поличным возьмём.
Ловчинский дождался, пока экономка скроется в кухне, и приступил к обходу комнат. А я встал так, чтобы просматривать коридор. Заодно поглядывал в окно – чтобы заметить Морозову сразу, как только она покажется на улице.
Присутствия Захребетника внутри я не ощущал – он, как и Ловчинский, отправился обследовать дом. И в этом деле я скорее поставил бы на него, чем на Ловчинского: Захребетник чувствовал магию даже сквозь стены.
Хотя, конечно, вряд ли Морозова мастерила амулеты прямо у себя в спальне или кабинете покойного мужа. Лично я выбрал бы для этого какое‑нибудь более укромное помещение. И для содержания Норд, кстати говоря, тоже…
Я смотрел то на улицу, то в коридор.
В доме было тихо. Ловчинский перемещался по комнатам, не издавая ни звука, Захребетник был и подавно не виден и не слышен. Экономка тоже, уйдя на кухню, будто в воду канула.
Тишина как будто давила на уши. Какое‑то соображение не давало мне покоя.
Что‑то мы упускаем. Но что?
И вдруг меня осенило. Я бросился в кухню.