Страница 258 из 708
Кучков надменно вздёрнул голову.
– Жалуйся, – согласился появившийся на пороге гостиной, где мы допрашивали Кучкова, Щеглов. – Пиши куда хочешь. А мы тебе тем временем очную ставочку проведём. С мальчишкой, который посылку приносил. И показал, между прочим, что таскает их сюда аж с прошлого октября… Понимаешь, мерзавец, что тебе светит? – Он наклонился к Кучкову. – Это тебе не разовая передачка! Это контрабанда в особо крупном размере.
– Не знаю я никакого мальчишки… – пролепетал Кучков.
– Ничего, зато он тебя хорошо знает. Ты за один такой ящичек – считай, одной ногой уже на виселице. А уж в особо крупном… – Щеглов покачал головой.
Кучков затрясся.
– Будешь сотрудничать, подлец⁈ – рявкнул вдруг Ловчинский.
– Буду! – По лицу Кучкова потекли слёзы. – Честью клянусь, буду! Всё расскажу, как на духу. Только не виселица… Господа хорошие, вы уж там замолвите словечко!
– Поставщик, – сказал я. – Кто присылал тебе нефрит?
– Артист, – с готовностью ответил Кучков. – Он своего имени не называл, велел обращаться просто «господин», ну да я‑то не дурак! Чай, на всех афишных тумбах портреты его висят. И в газетах тоже печатают.
– Какой ещё артист? – изумился я.
– Из оперы. Собой видный, дамы от него без ума. Да знаете вы его, совершенно точно! Поёт он ещё такое, трогательное… Куда вы ушли? Или провалились… Не помню; я, знаете ли, не любитель…
– Куда, куда вы удалились? – спросил Ловчинский. – Это?
– Да‑да! Так.
Мои коллеги и Щеглов переглянулись.
– Совинов? – изумленно сказал Ловчинский. – Быть того не может! Для чего оперному певцу мараться с контрабандой нефрита? Он и без того в деньгах купается. Да к тому же полжизни на гастролях проводит, то Париж, то Лондон, то Вена какая‑нибудь… Когда бы он успел?
– Обожди, Володя. – Колобок нахмурился. – А ты его лицо хорошо видел?
– Хорошо! – удивился Кучков. – Так же, как вас сейчас вижу. Только вот… – Он вдруг задумался.
– Что? – быстро спросил Ловчинский.
– Только когда он голову поворачивал, лицо будто расплывалось маленько. Я внимания не обращал, думал, что кажется. А сейчас, когда вы спросили…
Ловчинский выругался.
– Магия, – мрачно сказал Колобок. – Как этот негодяй на самом деле выглядит, чёрт его знает… Но каков шельмец, а? Это ж надо было додуматься – маску Совинова накинуть!
– Ох уж эта ваша магия, – проворчал Щеглов. И вдруг сунул под нос Кучкову раскрытую ладонь. – Это у тебя откуда?
На ладони лежала золотая жаба с рубиновыми глазами и монеткой во рту.
– Он подарил, – быстро ответил Кучков. – Господин то есть! В награду за безупречную службу.
– Я тебе дам службу! – не сдержался Щеглов. – Я тебе, мерзавцу, такую службу устрою!
Он замахнулся. Кучков зажмурил глаза и вжал голову в плечи.
Ловчинский вздохнул.
– Не кипятитесь, Глеб Егорыч. Не стоит того… Забирайте его к себе. Да пакуйте с помпой, с уважением! Так, чтобы вся округа знала, что Кучкова арестовали.
– Ты уверен, Володя? – засомневался Колобок.
– Уверен. Лепёхина наш нефритовый воротила убрал, но мы вышли на его курьера и на Кучкова. Пока толком ничего не вытянули, но теперь уж у нас времени полно, какие‑то детали непременно всплывут. Должен этот гад задёргаться! Обязательно должен. А задёргается, начнёт психовать – ошибок наделает. Согласен, Миша? – Ловчинский повернулся ко мне.
Я кивнул.
– Да. Согласен… Разрешите, Глеб Егорович?
Я взял у Щеглова золотую жабу. На мой дилетантский взгляд – полная копия тех, что уже видел, ничем от них не отличается.
– Когда всё закончится, я тебя на каминную полку посажу, в ряд с остальными подружками, – глядя в рубиновые глаза, пообещал я. – Будут зубовские друзья трубки вами чистить. Вот тогда попрыгаете!
Когда мы с Ловчинским и Колобком вернулись в управление, дежурящий у входа охранник негромко доложил:
– Михал Дмитрич, тут Александр Иваныч из архива подходил. Сказал, что его высокородие господин Громов наведывались в архив. Вас не обнаружили и разгневались. Побежали к вам в кабинет, а вас и там нету! Тут уж их высокородие вовсе в ярость пришли. Это господин Кроликов насплетничал, он мимо пробегал.
Ловчинский сочувственно присвистнул.
– Ступай в архив, Миша, – предложил Колобок. – Мы тебя прикроем как‑нибудь. Авось, выкрутимся…
– Да пошёл он к чёрту, этот Громов, – обозлился я. – Не буду я в архиве прятаться! Семь бед – один ответ.
Колобок и Ловчинский переглянулись. Как мне показалось, с уважением.
– Ну, дело твоё. Коли решил, так решил. – Ловчинский хлопнул меня по плечу.
Пока мы поднимались по лестнице, Колобок проворчал:
– При прежнем начальнике, Афанасии Архиповиче, Миша за то, как блестяще расследование провёл, повышение по службе получил бы!
– Это точно, – согласился Ловчинский. – А то и к награде бы представили. А с этими перестраховщиками каши не сваришь… Принёс же чёрт на нашу голову. – Он длинно, заковыристо выругался.
– Ничего, друзья, – пропыхтел Колобок. – Накануне Рождества всякие чудеса случаются! Глядишь, обойдётся как‑нибудь.
Ловчинский невесело усмехнулся.
– Эх, Петя! Хотел бы я так же, как ты, в сказки верить…
Уже на подходе к кабинету мы поняли, что сказкой там не пахнет. Разгневанный Громов гремел на весь коридор.
– … Это просто чёрт знает что! – разорялся он. – Я требую объяснений, господин Цаплин! Как вы допустили⁈
– Если вы имеете в виду моё отсутствие в архиве, ваше высокородие, то господин Цаплин тут ни при чём, – войдя в кабинет, объявил я. – Игорь Владимирович не может следить за каждым моим шагом. Тем более что такого рода контроль не входит в его профессиональные обязанности.
– Что‑о⁈ – Громов повернулся ко мне. – Что я слышу, господин Скуратов? Вы мало того что позволили себе нарушить распоряжение высшего руководства, так ещё имеете наглость учить меня регламенту? Где вы прохлаждались всё это время, хотел бы я знать?
Я открыл было рот, чтобы ответить, но тут зазвонил телефон.
Трубку снял Ловчинский, он стоял ближе всех к аппарату. И едва успел сказать «алло», как в наступившей тишине отчётливо прозвучал голос Щеглова.
– Володя! Этот орёл, которого мы с вами арестовали, всю дорогу ревел белугой. Готов каяться под протокол! По‑хорошему очную ставку прямо сейчас бы устроить, пока тёпленький… От вас подъедет кто‑нибудь, или мне самому провести?
Громовская лысина побагровела.