Страница 8 из 16
Тут я распахнул глаза, продолжая со всей силы бить палкой по неприятелю, и увидел оседающую на землю фигуру в плаще и в широкой шляпе с розовой лентой.
– Антоныч… – пролепетала моя «подзащитная», прекратив визжать, и стала отбирать у меня палку, чтобы я успокоился, потому что руки мои рефлекторно еще продолжали совершать избивательные движения.
Тут я вспомнил мамину шляпу и узнал хозяина косматой головы, который так перепугался, что на лице у него будто бы не осталось ничего, кроме моргающих глаз, напоминавших два голубоватых прожектора. Но под сияющими глазами проявился рот и испуганно заверещал:
– Террористы! Спасите!
Я опустил свой импровизированный меч, а Пескарик локтем начала толкать меня в бок. Я повернулся и увидел, что в нашей двухэтажке под задорный треск площадного пожара в окнах стал загораться свет и оттуда уже высунулось несколько голов, включая мамину и папину.
– Опять?! – проголосила мама в распахнутое окно, и их с папой головы спрятались обратно.
– Капец, – обозначила крах нашего предприятия моя напарница.
Тут Антоныч вернул свое грязное тело в вертикальное положение и начал бегать по периметру площадки.
– Пожгли, ироды! – скулил он. – Пожгли моего родненького!
На улицу повыскакивали соседи в халатах. Мои родители, Нора Фомишна, Пётр-Гора Михалыч, новая бабулька (к ней под мышку забилась Елена) и еще какие-то люди. Я плохо их распознавал, потому что сердце у меня ушло в пятки. Я подумал, что мы сожгли человека, и уже представлял, как всю оставшуюся жизнь кукую в тюрьме. Судя по слезной гусенице, ползущей по Елениной щеке, она представила то же самое.
– Кого пожгли? – бросилась за Антонычем моя мама и, остановив его, стала трясти за грудки, чтобы он прекратил нечленораздельно вопить.
– Мой сидр! – простонал Антоныч.
На нем горестно качнулась мамина шляпа с опаленными краями и подкопченным бантом.
– Надо тушить! – махнул рукой Пётр Михалыч, как полководец перед атакой, и побежал в дом, хотя пламя уже спало и от него остались только толстые огненные червяки на земле.
Люди (и мама, и папа) тоже побежали за водой.
– Там много было? – шмыгнула носом моя напарница по сжиганию сидра.
Мы-то никуда не побежали.
– Две пятилитровые бутылки! – горестно ответил Антоныч, – такие… с надписью «Родничок». Это же не для себя – понимаете? – это же на продажу! Моя собственная технология. Я бы его продал и настоящий аппарат бы себе купил. И производство бы открыл.
– Что же вы его здесь хранили? – вздохнул я.
– А где мне еще его хранить? Где живу, там и храню, – вздохнул Антоныч.
Тут я понял, что Антоныч спал под горкой, когда мы его чуть не зажарили. И еще я догадался, почему все так сильно полыхнуло.
Я подошел к Пескарику и спросил:
– А ты, случайно, когда пришла в первый раз, наш бензин не разливала?
– Разливала, – сказала она.
– Две бутылки? – уточнил я.
Она кивнула.
– И я две, – начал я стучать себе кулаком по лбу. – Кто-то из нас, видимо, разлил еще и яблочный спирт.
Тут наши соседи выбежали с ведрами, кастрюлями и одеялами и начали тушить остатки огневых червяков.
– Понаедут, поджигатели!.. – ворчала Нора Фомишна, побивая одеялом очередного червяка.
– Поджечь умеют, а потушить не умеют! – ворчал Пётр-Гора Михалыч, таща стиральное корыто с водой и от усердия расплескивая воду.
– Мы вам сидр возместим, – успокаивал папа Антоныча, – вы только заявление не подавайте…
– Вырастили террориста! – кричала на меня мама, махая снятой с Антоныча шляпой над остатками пламени, хотя это только раздувало огонь, а не тушило.
– Ничего! Благоустроим! – приговаривала Еленина бабушка, осматривая площадку.