Страница 87 из 90
Сильные руки обвились вокруг меня, окутывая теплом и заключая в надежный кокон. Это точно Лукас. Теплый, живой и настоящий. Мой Лукас. Такой, каким его знала я.
— Я скучал, антилопка, – прошептал он, зарывшись носом в мои волосы, я сомкнула руки за его спиной с такой силой, что ни у кого бы и не получилось оторвать меня от него. – Прости, что тебе пришлось через это пройти. Прости за Томаса. За каждую слезу, что тебе пришлось пролить, Лола, – еще тише добавил Лукас. На секунду показалось, что это даже не он – разве мог Лукас Санчес говорить такое? Разве он умел извиняться и говорить «я скучал»?
Видимо, все же мог.
Я подняла голову, пытаясь поймать взгляд голубых глаз. Лукас наклонился ко мне. Сердце ударилось о ребра. Губы приоткрылись. Волна теплоты поднялась откуда-то из самых глубин души, смыв печаль и тоску.
Я первая сократила расстояние между нами, осторожно коснулась своими губами его, боясь, что он растворится под моими касаниями, все же окажется миражом, сном, после которого просыпаешься разбитым и жалким. Я все еще страшилась оказаться сумасшедшей. Но Лукас никуда не исчез, запутал пальцы в светлых волосах, привлек к себе, заставляя приподняться на носочки, и ответил на поцелуй так нежно, будто тоже боялся, что я исчезну.
Так целуют самое дорогое, что есть в жизни – нежно, ласково, медленно, как закат, как рассвет, как момент, который никогда не закончится. Ни один наш поцелуй не был похож на этот. Здесь не находилось места страсти, ненависти, скорби. Здесь царили облегчение, тихая радость и легкая грусть, как волны, набегающие на берег летним вечером. Здесь томное желание, возбуждение и ожидание, пробегающее мурашками по коже. Здесь едва уловимые касания, за которыми хотелось тянуться.
Боже, я никогда не была благодарна жизни так, как в этот момент. Я не могла перестать плакать. И в этом поцелуе смешалось все: запах сигарет, кофе и слезы.
Мои руки блуждали повсюду, забирались под футболку, очерчивали плечи, руки, сжимали ладони. Я походила на одержимую, все еще не верила, что он стоял передо мной. Мне понадобилась неделя, чтобы это понять, чтобы уложить все в своей голове, которая точно не привыкла к внезапным смертям и взрывам. В моем детстве такого не было, я не знала, что это такое – слышать выстрелы, видеть кровь и трупы.
Послышались шаги, по лестнице кто-то спускался, а мы стояли прямо под ней, и со второго этажа это место легко просматривалось. Я вздрогнула, вдруг понимая, что нас могли увидеть.
Черт.
Стало страшно.
Мои пальцы вцепились в ладонь Лукаса. Я точно знала, что не переживу еще одну его смерть. Ни настоящую, ни подстроенную.
Лукас потянул меня в сторону, под лестницу, сдвинул одну из панелей в сторону и буквально затащил меня в небольшой темный кабинет.
Я осмотрелась, все еще не отпуская его руки. Здесь было темно, словно весь мрак дома сконцентрировался в этой комнате. Лукас включил небольшую лампу около дивана. Тусклый свет разлился по темным стенам и полу, кипам бумаг и столику, на котором примостилась бутылка с виски. Не удивлена.
— Это еще один кабинет отца, – пояснил Лукас, утягивая меня на диван. Я плюхнулась рядом, опуская руку на его колено. – И сюда не ступала нога ни одной женщины до тебя.
— Вы такие сексисты, – я поморщилась, а затем тихо рассмеялась. На несколько минут воцарилась полнейшая тишина, прерываемая только нашим дыханием. Будто ничего не случалось. Будто я не варилась в своем отчаянии столько времени, будто мы только вчера шутили друг над другом на приеме. Но прошло три недели с того момента, и сейчас я вдыхала древесный парфюм Лукаса, чувствовала тепло его тела и расслаблялась, отпускала контроль и напряжение.
Как мало нужно для счастья. И если бы Моника задала мне сейчас вопрос о счастье, я бы, наверное, сказала «да». А что я могла еще ответить, когда впервые за долгое время в конце тоннеля появился свет?
— Лукас, – тихо позвала я. – Адам знал, что ты жив? – парень шумно выдохнул, провел ладонью по моему бедру.
— Никто не знал.
— И тебе пришлось делать все в одиночку?
— Да, – коротко выдал он. – Тайфуну я не мог доверять, Адам, Томас и София могли быть под влиянием отца, а ты.. – Лукас замолчал, ища подходящие слова или боясь ранить.
— А я?
— Должна была оплакать меня, – его голос дрогнул, словно это и ему доставляло боль. – Я думаю, нам нужно поговорить о том, что сделал Томас, – прошептал Лукас, а я замерла, мысленно возвращаясь в ту ночь. Сердце гулко забилось, а руки похолодели. Кажется, липкие касания все еще причиняли боль. Я и сама не заметила, как прижалась к Лукасу. В этом проклятом, продажном и опасном мире, я знала, что муж защитит меня. Черт возьми, он вернулся из мертвых, когда мне угрожала опасность.
— Мне жаль, что тебе пришлось поступить так со своим братом, – тихо отозвалась я, прикрыв глаза в попытке сдержать слезы. Лукас пошевелился, теплые ладони легли на мои щеки, вынуждая распахнуть веки. Он, нахмурившись, рассматривал меня.
— Не говори такого, Лола, – большой палец нежно стер скатившуюся по щеке слезу. – Это ему должно быть жаль. Он посмел тронуть тебя, нарушить все наши законы, предать главу. Такая участь постигла бы каждого. Ты ни в чем не виновата, – он все говорил, а я плакала, как самая настоящая тряпка, оседая в его руках.
Не виновата. Не виновата.
А что бы он сказал о поцелуе с Адамом? Тоже убил бы его? Или меня?
— А Адам? Его бы ты тоже убил? – Лукас сжал челюсть, даже сквозь пелену слез я могла разглядеть, что ему тяжело давалось держать себя в руках. Он стал терпеливее. Место главы семьи изменило его.
— Он сделал что-то против твоей воли? – я могла бы сказать «да». Могла бы очернить имя Адама, обелить свое. Но я не стала обманывать. Может быть, хоть раз в жизни нужно принять последствия своих действий.
Я отрицательно качнула головой. Я ведь сама его поцеловала. Адам бы не стал этого делать.
Лукас ничего не ответил, а теплые пальцы продолжали стирать слезы с моих щек. Его молчание казалось таким неправильным, таким тяжелым, что я даже начала верить, что это конец. Но вот Лукас коротко усмехнулся, покачал головой, будто мы обменивались шутками, будто я только что не призналась в том, что целовала его брата.
— Пусть будет мне уроком. Моя жена слишком ослепительна, чтобы я мог спокойно умереть и оставить ее в одиночестве.
— Лукас..