Страница 47 из 69
Глава 15
Эшелон тащился на юго-запад медленно, с натугой, будто ему совершенно не хотелось ехать в ту сторону, куда рвались мы. Честно говоря, будь у меня выбор, я бы и сам никуда не попёрся. Ибо лезем мы в жир ногами, чего уж скромничать.
Делать было нечего, впервые за очень долгое время, поэтому я уселся у приоткрытой двери и принялся наблюдать сквозь щель, как мимо проплывает вымотанное войной приграничье. Надоело это занятие достаточно быстро. Смотреть особо не на что — всё одно и то же.
Серое небо, голые поля, разбухшие от мартовской воды. Повсюду виднелись следы бомбёжек — воронки, залитые талой водой, обгорелые остовы вагонов, сдвинутые под откос, чтоб не мешали движению. По железке авиация работала давно и методично.
По шоссе, тянувшемся вдоль железки, ползли обозы беженцев, а на подъездах к городкам чернели свежие противотанковые рвы и завалы — тыл готовился к тому, чего пока не признавал вслух.
Великий Третий Рейх ещё стоял, но уже трещал по всем швам. И картинка эта повторялась с занудным постоянством через каждые десять километров.
Внутри теплушки было немногим веселее.
Карась, пользуясь моментом, дрых. Развалился на нарах, надвинул на глаза кепи и вырубился, едва мы отъехали от станции. Раненая рука покоилась на груди. Правильно, в общем-то. Спать, когда есть возможность, — солдатская наука, а у капитана за плечами вся война, он этот урок усвоил намертво. Плюс организм после лихорадки требовал отдыха.
Сидорчук пристроился в дальнем углу. Разложил на тряпице разобранный автомат — ствольную коробку, затвор, пружину — и ковырялся во всём этом с максимально увлечённым видом. Протирал ветошью каждую железку, продувал, собирал обратно.
Магазины к МР-40 — известная головная боль, губки перекашивает, подача клинит в самый неподходящий момент, их старшина перебирал отдельно: щёлкал пружиной, продавливал патроны большим пальцем, проверяя, ровно ли идут. Ильич вообще не умеет сидеть без дела. Дай ему волю, он бы и в теплушке нашёл, что подкрутить или смазать.
Светлов сидел возле буржуйки и молчал. Смотрел в одну точку. Со стороны казалось, будто дремлет с открытыми глазами.
На самом деле, зная комсомольца, думаю, сочинял в голове различные варианты отчёта для начальства. Как ни крути, а Митя был прав, когда на станции в сердцах оборвал моё высказывание насчёт победителей, которых не судят.
Если руководство будет знать, что именно мы уничтожили — не какую-то мифическую приблуду, а самое что ни на есть мощное оружие, интересующее в том числе американцев, — боюсь, нас и правда по головке не погладят. Потому как в представлении начальства доблестные контрразведчики должны это оружие на своём горбу притащить на советскую территорию. Выглядит, конечно, смешно, но на самом деле так и есть. Сейчас многие задачи иной раз отдают абсурдом. Такие времена, что поделаешь.
Поэтому Митя заранее выстраивал в голове все варианты отмазок, которые можно использовать, чтобы не огрести по шее. В чём-то преуменьшить значение Колокола, где-то пририсовать напряжённости — мол, не было другого выхода. Короче, Светлов продумывал для нас красивую историю, способную смягчить последствия. Вернее, продумывал-то он её для себя, мы шли паровозиком. Потому что тут не получится всё свалить на Карасёва и заявить, будто Митя вообще был против, его заставили. За такое он получит ещё больше.
Мне бы тоже не мешало пораскинуть мозгами, но в голову лезли всякие глупости. Причём глупости самого дурацкого свойства. Ни с того ни с сего вспомнилась Скворцова. И понеслось.
Вот война кончится. Я как-нибудь её разыщу. Наверняка ведь можно узнать, куда после победы распределят военврача. Приеду. Встречу. О чём говорить будем — понятия не имею, но это уже детали. Потом, значит, будем ходить куда-нибудь. В кино, что ли. В сорок пятом же наверняка снова начнут крутить кино. Куплю билеты, встану под часами, как порядочный, буду ждать. Она опоздает, конечно, женщины всегда опаздывают. А я…
Мои романтические фантазии так разогнались, что пришлось тормозить самого себя.
Сижу в вагоне, который катит по немецкому тылу, впереди — объект, набитый эсэсовцами, и живым оттуда выбраться шансов кот наплакал. А я, значит, билеты в кино покупаю. Совсем, что ли, крыша поехала?
Неужели помру скоро? Говорят, перед смертью человека иногда пробивает на светлое и чистое. Чуйка понимает, чем всё пахнет, вот и подсовывает картинки, которых уже не будет.
В итоге отогнал эти мысли, как назойливых мух. Не время. Совсем не время. Будет ли вообще это «после» — большой вопрос.
Пожалуй, единственным несомненным плюсом нашего путешествия был тот факт, что здесь, в вагоне, мы могли спокойно говорить по-русски. На перегонах, между станциями, когда вокруг только пустые поля, позволяли себе родную речь. Но при этом заранее договорились — как только состав сбавляет ход, снова возвращаемся к легенде и немецкому.
Ехали, надо признать, очень медленно. Военный транзит — это не пассажирский поезд, когда сел и покатил до места назначения. Тут всё иначе. Едем двадцать минут, встаём на сорок. Пропускаем встречный. Ждём, пока освободят путь. Ныряем в тупик и торчим там непонятно сколько, пока где-то впереди разбирают то, что натворила авиация.
За половину дня мы, по моим прикидкам, проползли километров семьдесят. Может, восемьдесят. Курам на смех. До Кравинкеля оставалось ещё сотни четыре, и при такой черепашьей езде выходило, что тащиться нам туда как минимум до завтрашнего вечера. В лучшем случае.
Первая настоящая остановка случилась ещё засветло. Состав дёрнулся, лязгнул сцепками и замер.
Светлов вскочил на ноги, подошёл к двери, приоткрыл её. Выглянул.
— Разъезд, — сообщил он сдержанно. — Встречный пропускаем.
Мимо, отдуваясь, прополз эшелон в обратную сторону — на восток, к фронту. Платформы с зачехлёнными орудиями, теплушки, из которых торчали серые лица. Пополнение. Пушечное мясо, которое рейх упрямо скармливает в топку, хотя война уже проиграна. Просто там, наверху, этого ещё не признали. Или признали, но боятся показать остальным.
Я подошёл к Светлову, встал рядом. Смотрел на ползущий мимо состав, сам не знаю зачем. Отчего-то с момента, как мы покинули станцию, в груди поселилась тревожная маята. Не страх перед сложной операцией, а именно маята. Когда и сидеть плохо, и стоять тяжко, а ляжешь — так вообще крышу рвёт.
Тронулись через полчаса.
Второй раз встали уже на узле. Тут была станция, с путями, водокачкой, комендатурой. И, как водится, с проверкой.