Страница 41 из 69
Глава 13
Съёмка много времени не заняла.
Кёлер усадил Митю на скрипучий стул перед тусклым задником, пару минут повозился с громоздким аппаратом на треноге, затем накрылся чёрной тряпкой, глухо из-под тряпки велел «не моргать» и пыхнул магниевой вспышкой. Сделал два кадра для верности. Всё.
Пока старик колдовал над своим чудо-аппаратом, он без конца что-то бубнил. Сначала я не вслушивался особо. Бубнёж Кёлера был похож на стариковское желание поговорить хоть с кем-то. Пусть даже этот «кто-то» — офицер СД. Мне кажется, фотограф вообще не воспринимал Митю как нечто опасное. Он упорно называл его «молодой человек» и совершенно не нервничал.
Однако мой мозг на автомате подключился к тому, что говорил немец. Начал механически перерабатывать информацию — на случай, вдруг там есть что-то полезное.
В итоге я узнал, что Кёлер всю свою жизнь провёл именно в этом городке, что у него была семья: чудесная жена и двое сыновей. Двое «самых замечательных мальчиков на свете». Обоих сыновей забрала война. Старший погиб под Сталинградом, младший — вообще неизвестно где. Даже похоронки толком не пришло, просто перестал писать. Жену схоронил ещё до всей этой катавасии. Остался один как перст в пустом доме, при своих пластинах и пожелтевших портретах чужих людей.
В общем, по факту старик оказался одиноким человеком, который потерял всё, что имел. Не из тех, кто пляшет под фюрера. Из тех, кого этот фюрер раздавил, походя, вместе с миллионами других.
— Приходите через час, — сказал Кёлер, когда закончил со Светловым. — Постараюсь успеть.
Смысла торчать в ателье не было, поэтому мы вышли на улицу. Уселись в машину, переехали поближе к глухому переулку. Постояли, покурили. Митя молчал, Карась дремал, Сидорчук по привычке зыркал по сторонам. Время тянулось паскудно медленно, но деваться некуда.
Ровно через час вернулись в фотоателье. Кёлер подготовился к нашему возвращению. Помимо конверта с фотографиями, нас ждал ещё чай. Реально. Старик вскипятил воду, разлил её в чашки с заваркой и вполне искренне предложил посидеть немножко, отдохнуть от службы. Причём сделал он это не потому, что Митя кто-то там важный, — думаю, фотограф просто очень сильно страдал от своего одиночества. На Митину важность ему как раз было совершенно плевать.
К сожалению, пришлось отказаться.
Кёлер посмотрел на нас грустным взглядом побитой собаки, сказал, что ему очень жаль, взял конверт и протянул его Светлову.
Снимки вышли неплохо. Строгие, чёткие. То, что нужно для документа.
С Кёлером мы, кстати, расплатились за услугу. Не деньгами, конечно. Кому они сейчас нужны? Митя молча положил на стол пачку немецких сигарет и банку немецкой же тушёнки из наших запасов. По нынешним временам — целое состояние. Старик глянул, кивнул, искренне поблагодарил. По-моему, он вообще ни на какую оплату не рассчитывал.
— Заходите ещё, — устало сказал фотограф, когда мы уже направились к выходу. — А то с тоски иной раз кажется, что помру.
Ни я, ни Светлов немцу не ответили.
Вышли, загрузились в «Опель» и покатили обратно на станцию.
Полдела сделано. Фото есть. Теперь предстояла вторая часть. Гораздо сложнее. Необходимо чистый бланк превратить в новое удостоверение. А для этого нужна пишущая машинка. С латинским шрифтом.
Как решить данную проблему, придумал Светлов. План был простой и наглый, как всё гениальное.
— По прибытии, — негромко проговорил он по-немецки, глядя в окно, — я потребую у коменданта кабинет и пишущую машинку. Заявлю, что намерен немедленно составить рапорт о происшествии. Убит офицер СД, диверсия на узле — дело серьёзное, требует срочного доклада наверх. Ни один человек в здравом уме не удивится, что эсдэшник желает изложить всё по горячим следам. И уж тем более никто не сунется мешать. СД пишет свои бумаги в одиночку. Это святое.
— Годится, — согласился Карасёв. — Тогда так и делаем.
На станцию вернулись раньше, чем рассчитывали. Часы показывали начало одиннадцатого. До полудня оставалось ещё прилично времени. Даже с запасом.
Митя, не мешкая, отправился к коменданту. Я, как положено, следом.
Разговор вышел коротким. После утренних представлений майор боялся нашего «штурмбаннфюрера» до икоты и готов был на всё, лишь бы тот поскорее убрался с глаз долой. Так что, когда Светлов заявил, что ему нужна отдельная комната и пишущая машинка для составления секретного рапорта, комендант даже обрадовался. Не пришлось ни давить, ни грозить.
Майор выделил для нужд «штурмбаннфюрера» каморку в конце коридора — бывшую комнату дежурного по станции, тесную, зато с дверью на замке. Туда же притащили машинку с латинским шрифтом, чернильницу и всё, что положено. Митя буркнул, что работа секретная, посторонним вход воспрещён, и заперся изнутри.
Я встал у двери. Снаружи. Привалился к стене, закинул автомат на грудь и придал физиономии выражение служебного равнодушия. Охраняю покой господина офицера, пишущего важные бумаги. Ничего необычного.
Что именно Митя творил в этой каморке, я не видел. Да, честно говоря, и не рвался. Моё дело было простое — стоять и не пускать. Чтоб ни одна живая душа не сунула нос и не застала «штурмбаннфюрера» за странным занятием.
А занятие было ещё то. Всё, что нужно, у Мити имелось. Чистый бланк удостоверения из чемодана Раабе. Свежие карточки, что напечатал Кёлер. Каучуковая печать со штемпельной подушкой — Раабе, жёгший архивы и переклеивавший адресаты, возил их в комплекте, одно без другого без толку. Старое удостоверение — как образец, чтоб не напутать с графами. Клей нашёлся на месте, в ящике стола, там же, где чернила и перья. Канцелярия она и в комендатуре канцелярия.
Оставалось использовать всё это для создания правдоподобного документа. Впечатать данные на новую фамилию. Вклеить фото. Приложить печать так, чтоб оттиск лёг на угол карточки, как на настоящей ксиве. Расписаться неразборчивой закорючкой — на военных бумагах подписи такие, что сам чёрт не разберёт. И сверить с образцом.
Работа тонкая, кропотливая. Но Митя у нас отличник, спец по любой части. Я не сомневался, что у него всё получится.
Караулить дверь пришлось почти час. Мимо пару раз прошмыгивали унтеры, косились с опаской, но подойти не рискнули — конвойный при СД да ещё с автоматом отбивал всякое любопытство. За дверью размеренно щёлкала машинка. Потом надолго затихла — видимо, комсомолец перешёл к самой кропотливой части работы, с фото и печатью.