Страница 40 из 69
Сидорчук притормозил напротив ателье. Глушить мотор не стал — мало ли, вдруг придётся быстро уносить ноги.
— Так, — Карась оглядел пустую улицу. — Идут Соколов и Светлов. Точнее, идёт герр штурмбаннфюрер, а унтер-офицер при нём. Мы с Ильичом остаёмся в машине. Смотрите по сторонам. Если что — сами знаете.
— Знаем, — ответил я. — Не первый день замужем.
Мы со Светловым выбрались из «Опеля». Митя привычно подобрался, вздёрнул подбородок, натянул на физиономию ледяную эсэсовскую маску. Штурмбаннфюрер вернулся на службу.
Дверь ателье оказалась заперта. Оно и понятно — кому в такое время фотографироваться. Я подёргал ручку, потом стукнул кулаком по косяку. Раз, другой.
Тишина.
Стукнул сильнее.
За стеклом, в глубине, что-то шевельнулось. Мелькнула тень, послышалось шарканье. Кто-то живой всё-таки был.
— Geschlossen! — донеслось из-за двери. Голос старческий, надтреснутый. — Закрыто! Приходите после войны!
Мрачноватая шутка. Похоже, у деда с юмором всё в порядке. По нынешним временам — большая редкость.
Митя шагнул к двери, затем негромко, но очень весомо высказался. Естественно, по-немецки.
— Открой дверь, скотина. Пока ещё есть что открывать.
Тот, кто находился в доме, на мгновение вообще перестал двигаться. Наверное, соображал, насколько реальна угроза. Потом заскрипел засов, лязгнул замок, и дверь приоткрылась.
На пороге стоял старик. Лет семидесяти, а то и больше. Сухонький, сгорбленный, в старом вязаном жилете поверх несвежей рубахи. Седые волосы всклокочены, на носу очки с толстыми стёклами, за которыми моргали подслеповатые, выцветшие глаза. Руки чуть подрагивали — то ли от старости, то ли от страха. Форму нашего комсомольца он, конечно же, успел рассмотреть.
Однако, что меня искренне удивило, старик не бросился заискивать, не залопотал угодливо. Хотя такое поведение в присутствии эсэсовца самое расхожее.
Дедок просто смотрел. Устало и как-то обречённо, будто давно уже ничего хорошего от жизни не ждёт. Ну подумаешь, явился офицер СД. Да и чёрт с ним.
— Чем могу служить господам? — спросил фриц вполне спокойно.
Ни «Хайль Гитлер», ни вскинутой руки. А ведь при виде эсэсовской формы полагалось. Другой бы на его месте вытянулся в струнку и рявкнул положенное приветствие — из страха, из привычки, чтоб не сочли неблагонадёжным. Старик же просто вежливо спросил, чем может служить. Мелочь, но я её отметил. Дед явно был не из тех, кто по утрам целует портрет фюрера.
— Вы фотограф? — Митя оглядел его сверху вниз, брезгливо, как офицер СД и должен смотреть на всякую мелкую сошку.
— Кёлер. Вильгельм Кёлер. — Старик чуть склонил голову. — Держу это ателье сорок лет. Держал, — поправился он. — Теперь уж, наверное, всё.
— Нам нужна фотография. Для документа. — Митя не тратил времени на любезности. — Срочно. Сейчас же.
Старик перевёл взгляд с Мити на меня, потом обратно. В подслеповатых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Оно и понятно — офицеру СД в такое время фотографироваться на документ? Когда полгорода бежало, а другая половина сидит по подвалам? Странно.
Но спрашивать он ничего не стал. Умный дед. Понимал, что лишние вопросы человеку в его положении только вредят.
— Проходите, — вздохнул Кёлер, отступая в сторону и придерживая дверь. — Сделаю, что смогу. Только… господа, у меня всё по старинке. Пластины, проявка. Быстро не выйдет. Час, а то и полтора.
Я мысленно чертыхнулся, покосился на Митю. Времени в обрез, а тут ещё эта возня с проявкой. Но выбора не было. Карточка нужна кровь из носу, другого фотографа в этом вымершем городишке мы не найдём.
— Час, — отрезал «штурмбаннфюрер» тоном, который не предполагал дискуссии. — Не полтора. Час.
— Постараюсь, — покорно кивнул старик и двинулся внутрь ателье.