Страница 33 из 69
Долго объяснять не собирался, сказал коротко, по существу:
— Помнишь Одессу, Ильич? Ту приблуду, из-за которой весь сыр-бор был. Ратцель, Борисов, вот это всё.
— Ну помню, — насторожился старшина. — Как такое забудешь.
— Так вот. Снова она. Немцы её почти собрали. В Тюрингии, в подземной штольне. У нас есть шанс не просто спалить вагоны, а накрыть всё разом. И машину, и толпу фашистов, которые над ней работают.
Сидорчук пожевал губами. Потом глянул на меня и задал единственный вопрос:
— Далеко пилить-то?
— Далеко. Километров четыреста. На этом самом поезде и поедем.
Старшина хмыкнул, поскрёб щетину.
— Ну что сказать… раз надо, значит надо, — выдал он без малейших сомнений. — Машину только припрячем хорошо. Бросать её у станции нельзя.
Вот и весь разговор. Ильич не стал рассказывать мне про приказы и последствия. У него логика предельно простая — если товарищ командир согласен, никаких сомнений быть не может. Капитану виднее. Отвечать, опять же, ему. Сам знает, что делает.
Оставался Светлов.
Я махнул «штурмбаннфюреру» рукой, чтобы он подошёл к машине. Комсомолец нехотя оставил свой пост у вагонов, промаршировал к «Опелю». По лицу было видно — он уже понял, что его предупреждение насчёт изменений плана было благополучно похерено.
Мы встали так, чтобы Мишка через открытое окно мог принять участие в обсуждении, затем минут пять я втолковывал Светлову, что нам предстоит сделать и почему. Естественно, опустив информацию о будущем и настоящей опасности «Колокола». По сути просто поставил перед фактом. Мол, цель изменилась, она более важная.
С каждым моим словом лицо лейтенанта вытягивалось всё сильнее. Когда я закончил, Светлов помолчал, а потом отчеканил — ровно, холодно, совершенно категорично:
— Нет. Это прямое нарушение приказа. Я в этом не участвую. У нас конкретная задача — уничтожить эшелон. Мы её выполним и вернёмся. Всё остальное — авантюра и трибунал.
— Твоё право, — неожиданно спокойно отозвался Карась с заднего сиденья.
Митя обернулся к нему. С надеждой. Думал, командир его поддержит.
— Не хочешь — не едь, — продолжил Мишка, глядя на комсомольца снизу вверх. — Дело добровольное. Можешь прямо сейчас разворачиваться и топать обратно, к нашим позициям. Дойдёшь — доложишь начальству. Так, мол, и так, группа капитана Карасёва нарушила приказ, поехала в Тюрингию. А я, Светлов, весь в белом, был против.
Митя несколько секунд стоял и хлопал глазами.
— Вы… издеваетесь? — выдавил он наконец. — Как я один доберусь до линии фронта? Отсюда? Без машины, без прикрытия?
— А это уже не наша забота, — пожал плечами Карась. И тут же добавил, с ленцой, почти ласково: — Ты же не хочешь с нами. Боишься под трибунал угодить за нарушение приказа. Понимаю. Кто мы вообще такие, чтобы тебя держать? Скатертью дорога, герр штурмбаннфюрер.
Я молча наблюдал за этим спектаклем и мысленно аплодировал Мишке. Он не стал уговаривать или давить, просто внаглую использовал шантаж.
Светлов это тоже понял. Он был кем угодно, только не дураком. Ехать с нами опасно. Идти одному обратно к линии фронта — ещё опаснее, тем более после кипиша на посту.
Комсомолец несколько секунд боролся сам с собой, потом сдался.
— Хорошо, — процедил он. — Вы не оставляете мне выбора.
Тут же вскинул вверх указательный палец. Потряс им, будто вбивал каждое слово в воздух.
— Но. Я всё доложу по возвращении. На этот раз, — Митя перевёл тяжёлый взгляд на меня, — исключительно в правдивом виде. Ничего не утаивая и не меняя ни единого события. Как есть.
— Договорились, — кивнул я.
Пусть докладывает. Если будет о чём докладывать — значит, мы победили. А победителей, как известно, не судят.