Страница 4 из 7
Я качаю головой и делаю ещё один шаг по холодным половицам.
-Не могу. Выслушайте меня. Пожалуйста. Это не про деньги и не про славу. Это... это вопрос жизни и смерти.
Он молчит.
Просто смотрит на меня тяжёлым, давящим взглядом. В этом молчании больше смысла, чем в любых словах. Он взвешивает: выставить меня силой немедленно или всё-таки дать мне шанс надоесть ему до смерти своей болтовнёй.
Я пользуюсь этой паузой.
- Пять минут. Дайте мне всего пять минут вашего времени. Если после этого вы скажете нет — я уйду. Обещаю.
Стрельников долго смотрит на меня, и в его глазах я вижу внутреннюю борьбу.
Он не хочет меня слушать — я понимаю. Он хочет тишины и покоя. Но что-то в моих словах — то ли отчаяние в голосе, то ли упоминание о жизни и смерти — заставляет его едва заметно кивнуть.
- Пять минут, финтифлюшка, — наконец произносит он, указывая рукой на лавку у стола. — Садись. И говори по делу.
Я медленно опускаюсь на жёсткую деревянную лавку. Пальцы, сжимающие клатч, побелели. Пять минут. Всего пять минут, чтобы достучаться до этого каменного истукана.
Я выдыхаю, набираю в грудь побольше воздуха и начинаю говорить, стараясь из всех сил, чтобы голос не дрожал.
- Дело не в деньгах, Иван Михайлович. Хотя мой босс предлагает сумму, от которой у вас глаза на лоб полезут. Дело в человеке. В профессоре Шильникове.
Стрельцов издаёт короткий, сухой смешок, похожий на карканье ворона.
-Докторишка? Мне должно быть дело до какого-то доктора? Пусть он хоть трижды свят медицины. Мне глубоко плевать.
-Он не просто доктор! — я подаюсь вперёд, и мой голос словно булькает от отчаяния. — Он гений! Лучший детский кардиохирург в стране! Но его подставили. Подбросили запрещённые вещества или что-то в этом духе, я не знаю деталей... Теперь он под следствием. Ему запрещено оперировать. Его лицензия висит на волоске.
Я вижу, как его лицо каменеет ещё больше, если это вообще возможно. Он смотрит в окно, на тайгу, словно там интереснее, чем слушать мою сбивчивую речь.
- И что? — его тон ледяной. — Мне до него какое дело? Пусть твой докторишка сам разгребает свои проблемы. Я здесь живу своей жизнью. Прошлое осталось в прошлом. Будущего в Москве я не вижу! А к докторишкам у меня особая неприязнь!
- Вы не понимаете! — я почти срываюсь на крик. Слёзы начинают щипать глаза, но я моргаю, загоняя их обратно.
Нельзя ведь плакать. Нельзя показывать слабость перед этим медведем. — Его хотят посадить! А пока он под следствием, он не может оперировать! А он должен! Должен спасать жизни…
- Мне нет дела до каких-то там драм, — отрезает Стрельников, поворачиваясь ко мне спиной и делая вид, что разговор окончен.
Паника захлёстывает меня с головой. Я не могу уйти ни с чем. Я, конечно, могу вернуться и сказать боссу, что Стрельников отказался. Но… я не могу подвести мою Настю.
-Подождите! — я вскакиваю с лавки так резко, что сумочка падает на пол.
Наклоняюсь за ним и поднимаю трясущимися руками. — Вот! Смотрите! Смотрите же!
Дрожащими пальцами я рву молнию на сумке. Конверт с контрактом должен быть здесь... Он должен быть... Я дёргаю застрявший язычок с силой.
Клатч, наконец, поддаётся.
Я запускаю руку внутрь, нащупываю плотную бумагу конверта и дёргаюсь его на себя. Но вместе с конвертом из сумки вылетает и фотография.
Она плавно планирует на деревянный пол и ложится изображением вверх прямо у ног адвоката.
На фото — моя Настя.
Моя девочка улыбается, она ещё здорова… вернее её страшный диагноз ещё никак не проявил себя.
Она улыбается так широко и счастливо, как умеют улыбаться только дети, не знающие о боли и предательстве.
В комнате повисает оглушительная тишина. Я замираю, боясь поднять глаза. Я слышу только стук собственного сердца и этот жуткий момент истины.
Он молчит.
Долго молчит.
А я просто закрываю глаза.
Затем слышу шорох. Медленный звук шагов по половицам. Стрельников наклоняется и поднимает фотографию с пола.
- Кто это? — его голос звучит иначе. В нём больше нет насмешки или холода. В нём... интерес?
Я открываю глаза и смотрю на него.
Стрельников внимательно смотрит на снимок.
- Это моя дочь, — шепчу я, чувствуя, как предательская слеза всё-таки скатывается по щеке. — Её зовут Настя. И только профессор Шильников может её спасти.
Глава 4
Катя
Стрельников долго смотрит на фотографию.
Так долго, что я успеваю сосчитать все трещинки на тёмных, выскобленных досках пола.
Э-м-м-м…
Возможно, он излишне напряжён? Или мне просто кажется? В полумраке дома, где единственным источником света служит на данный момент окно, всё кажется нереальным.
Может быть, всё это не со мной происходит?
А потом губы мужчины трогает усмешка. Не злая, не насмешливая, а какая-то... горькая, что ли.
Словно он увидел призрака из прошлого, о котором очень хотел забыть.
- Присядь-ка, финтифлюшка, — его голос звучит глухо, будто говорит через силу. Стрельников делает шаг ко мне и протягивает фотографию.
Я беру её, боясь коснуться его руки.
Но все же наши пальцы на мгновение соприкасаются, и меня словно током бьёт.
Я отдёргиваю руку и судорожно прижимаю снимок к груди, как величайшую драгоценность.
- Твоя дочь? — спрашивает мужчина, не сводя с меня тяжёлого, изучающего взгляда.
- Да! — выдыхаю я с надеждой, — Её зовут Настя. И только профессор Шильников может её спасти. Вы поможете мне? Вы же можете! Вы можете заставить его взяться за операцию! Вы можете всё! Будьте его адвокатом?
Стрельников отворачивается и медленно идёт обратно к окну.
Я смотрю ему вслед.
Его спина напряжена так, что под тканью футболки проступают рельефные мышцы. Он стоит там, глядя на тайгу, и молчит.
Слишком долго молчит.
- Нет, — наконец произносит он, и это слово немного отрезвляет.
Моё сердце замирает. Я сжимаюсь, готовясь к тому, что сейчас он просто укажет мне на дверь. Выставит как помеху его тихому существованию среди тайги.
Но он не указывает.
- Наверное... нет, — добавляет он тише, словно споря сам с собой.
И вот эта неуверенность, это слово — «наверное» вдруг даёт мне крошечный лучик надежды.
Я бесшумно сглатываю, боясь спугнуть этот момент.
Стрельников поворачивает голову и смотрит на меня через плечо. В его взгляде больше нет той ледяной стены.
Там сочувствие? Или всё же я ошибаюсь?