Страница 94 из 99
Вечером в тетради появилась запись, которую я не планировал. Перечни утраченного заводятся сами, в ту секунду, когда ухо в первый раз не находит привычного звука на привычном месте. Бумага потом только оформляет.
Ночью я расставил все по местам в нычке: питбой на войлок, контур под продув, кабель как лежал. Включил канал. Докладывать не стал: доклад стоял на верстаке, весь, на виду.
Она осматривала недолго. Ей и не требовалось: осмотр шел всю ночь сборки, всю опрессовку и весь первый прогон, просто велся он с той стороны, откуда не докладывают промежуточных результатов.
— Приемка завершена, — сказала она. — Запас по мощности: сорок процентов. Раздел «заявленные намерения»: вырасти в этот запас раньше, чем ты снова испугаешься. Срок не указан. Так интереснее.
Слово «испугаешься» я оспаривать не стал. Формулировка шла по акту осмотра, а с актами не спорят: их подписывают или врут.
— Принято, — сказал я. — Расти.
Пауза была короткая, рабочая.
— Текущее опережение собственного расчетного графика: одиннадцать недель. Учтено.
Чей это график, где он хранится и что в нем стоит после графы опережения, я спрашивать не стал. У меня было свое расписание, у нее свое. Ее велось точнее.
— Раздел «события», — добавила она, когда я уже поднимался. — Новая запись. Содержание: тихо. Примечаний нет.
Первая запись в том разделе, апрельская, так и стояла нераскрытой: я не спрашивал, она не докладывала. Эта обошлась без раздела наблюдений и легла в события сразу, вслух.
С первой недели сентября кампус пошел на заполнение. Заезжали курсы: сначала обозы имущества, потом сами владельцы, шумно, загорело и с историями, которым предстояло выветриться к середине осени. Столовая с двух котлов вышла на все шесть, и внештатная должность Дэйва при ней растворилась сама собой, без приказа: наука отступила перед штатным расписанием. Марк закрыл летнюю практику при канцелярии и вернулся насовсем.
Появились первогодки. Их было видно за сто шагов: они носили осанку, привезенную из дома, и читали доску объявлений целиком, включая прошлогодние приказы. Один при мне дочитал до приказа о закреплении койко-мест за проживающими, июньского, с исходящим номером, и переписал номер в блокнот. Я не стал говорить ему, что за этим номером стоит. Пусть в блокноте будет хоть одна бумага, которая честно отработала свое. Осанке предстояло обмяться, доске потерять новизну. Это уже без моего участия.
Столовая в те дни гремела. Дед стоял над всеми шестью котлами разом и вел заезд, как ведут навигацию: молча, по своим приборам. Блины с припеком по воскресеньям устояли и в новом расписании: первогодки, попавшие на них впервые, смотрели в тарелку с недоверием людей, которым в казенном месте выдали домашнее. Их старшие товарищи не объясняли. Некоторые вещи здесь полагалось выяснять выслугой.
По утрам корпус просыпался залпом изделий 12: десятки луженых глоток били одновременно, точно, как бьет артиллерия, и ни одна не стравила завод за ночь. Каскад работал: обученный учил следующего, схема шла по рукам, полкредита за вход платились уже не мне и не через меня. В четверг я видел в коридоре, как второкурсник, которого я в глаза не знал, показывал первогодке пружину собачки на пинцете и говорил моими словами, слово в слово, включая «четверть миллиметра, не героизм». Учреждение работало без учредителя. Из всего, что человек может построить своими руками, это, пожалуй, высшая категория приемки. Я слушал утренний залп из коридора и уходил в доки в хорошем настроении.
Залп, впрочем, распадается по этажам, если слушать его достаточно долго. Третий бил жиже остальных, с прорехами, и считать эти прорехи я не стал.
На лестнице мне навстречу поднимался второкурсник, который в мае положил передо мной будильник и полкредита и унес их обратно. Он посмотрел мимо, ровно, без выражения, и пошел дальше, на свой этаж.
Расписание четвертого курса еще не вывесили: курс начинался со следующей недели, и бумагу обещали к понедельнику. Я проходил мимо доски без любопытства. Мое расписание выдавалось в другом окошке.
У дверей учебного отдела мне встретился Тессер. Взгляд был короче апрельского, без остановки: так снимают показание со счетчика, который в прошлый раз показывал интересное.
С понедельника я летал с буфером новой редакции под курткой. Питбой по утрам был прохладный. Я клал на него ладонь перед вылетом, получал одно и то же и шел запрашивать полосу. Будничность этого доклада была главным итогом двенадцати кредитов. В полете все было как раньше и не совсем как раньше: «слышу» приходило в срок, ровно, без экономии, и за ним больше не стоял счет тактов. За ним стоял запас, и слышался он так же ясно, как раньше слышалась экономия.
Плечи стояли короткие, грузы обычные: я развозил по дальним точкам все, что жара сгоняла к узлу, и забирал с ферм то, что она там задержала. На второй водяной точке рукав починили: жара кончилась, и утечка потеряла зрительский интерес. Приемщик расписался и посмотрел на место, где стояла радуга, с видом человека, у которого закрыли единственную культурную программу, не спросив. На третьей точке под сливом было пусто. Кошка из лесополосы не вернулась. Я решил считать, что у нее там дела, и приемщик, прокричав мне это в мое правое ухо, держался того же мнения.
Степь день за днем отходила от жары. Ночи снова остужали ее до дна, и утренние грузы больше не были теплыми на ощупь.
В последнюю пятницу лета я свел летние часы.
Писарь конторы дока выдал мне сводную выписку для учебной части, не отрываясь от своих бумаг: я проходил у него по разряду мебели, которая сама приносит документы и сама уносит. Выписки из окошка Румба он подшивал в свою книгу не глядя. Проверять бумагу из того окошка он считал занятием для новеньких.
Я сложил в тетради столбик один раз.
Сто девяносто два.
Пересчитывать я не стал. Столбики из того окошка сходятся с первого раза, а этот был сложен из них весь.
Рядом с итогом, во всю длину листа, стояла вторая колонка. Названия у нее не было. Я завел ее в ту неделю, когда в полете впервые появился голос, и вел не для отчета: отчитываться этой колонкой было некому и незачем. Часы, в которых в ухе был голос.
Из ста девяноста двух таких выходила почти половина.
Я смотрел на вторую колонку дольше, чем на итог. Что-то теплое подошло под ребра, встало там и осталось стоять; я подышал ровно, оно не ушло. Тогда я перестал с ним бороться.