Страница 92 из 99
Глава 20 Тихо
Жара ушла в ту же ночь.
Я почувствовал это во сне: тело, неделю спавшее поверх одеяла даже наверху, в ровном станционном климате, потому что кожа привозила жару с собой, само перебралось под одеяло и уже там, не просыпаясь, досмотрело все остальное. Утром внизу, на бетоне, меня встретил воздух, к которому не требовалось поправок. Август сдал дела за одну ночь, тихо и по всей форме, как сдает смену человек, отработавший ее без замечаний и не расположенный к разговорам.
Потери при свете дня выяснились смешные. Рассохлась тара четвертого причала: бригада, неделю ругавшая планету в целом, перешла обратно на конкретные доски, и всем стало легче, включая планету. Встал компрессор второй заправочной: всю жару он отработал без единого сбоя, а остановился в первое же прохладное утро, из принципа, как останавливаются люди, которым забыли сказать спасибо. Пострадала репутация синоптиков, но репутация у синоптиков рабочий инструмент, вроде спецовки: чистой она не бывает, и стирать ее бесполезно.
Люди уцелели все. По меркам недели, в которую скотина пила больше машин, итог был хороший.
Диспетчер узла вернул фермам резерв по воде. К цистернам прилагалась записка, и записку эту зачитывали вслух во всех трех сменах, с выражением: «Возвращаю. Пили меньше, чем ругались».
Дед убрал от раздачи бак с подсоленной водой в среду утром, до всяких сводок. Метеослужба у Деда своя, из котлов и поясницы, и за три года я не помнил за ней ни одной ошибки. Кружка на длинной цепочке ушла вместе с баком, тихо и насовсем.
Летал я в те дни по коротким плечам: узел стягивал обратно все, что жара разогнала по дальним точкам, и Румб выдавал заявки встык, одну за другой. Впервые за три лета я не просил погуще. Дело, которое ждало меня на земле, весило больше часов. Такого со мной еще не бывало, и я не стал выяснять у себя подробности: некогда было.
Первые дни после того вторника я летал, слушая канал внимательнее приборов. Ее «слышу» приходило в срок, штатно, как приходило полгода, но я ловил себя на том, что жду его на полсекунды раньше положенного и что ладонь между докладами лежит не на колене, где ей место, а на кромке под курткой, где корпус. К третьему дню ладонь вернулась на колено. Сама. Я ей не приказывал.
В среду вечером, наверху, я сел в нычке над тетрадью и свел лето. По-целински: разворотом, столбиком, без жалости.
Девять кредитов, с которыми я вышел из сессии. Сорок один, заработанный за лето: доки, налив, перегоны, ночные окна. Тридцать восемь, ушедшие в жизнь: еда сверх пайка, абонемент, инструмент, наждак, изолента, соль той недели и вода той недели. Двенадцать, уходящие теперь в железо, до последней монеты, по смете, которая стояла перед глазами со вторничной ночи и не нуждалась в том, чтобы ее открывали.
Итого ноль.
Я посмотрел на этот ноль с обеих сторон. Ноль стоял ровно, без наклона. Ноль в кассе при исправном хозяйстве это не бедность. Это точность.
На дне ящика, под ветошью, стояла жестянка: одиннадцать кредитов, третий год. Я посмотрел на нее второй раз за неделю и второй раз не тронул. Жестянка не деньги. Жестянка граница, а к границе не ходят разменивать.
Срок сборке я назначил сам: к понедельнику. Основание в ведомость не шло: второго такого вторника я не хотел ни себе, ни ей.
Закупка заняла два вечера и одно обеденное окно, и это были странные два вечера: я ходил по серой части снабжения не своим маршрутом. Ее.
Смета была больше, чем сметой. Полгода, слушая мои перегоны, она попутно вела учет всему, что лежит, стоит и ржавеет по окрестностям доков: какие серии, за каким причалом, в каком состоянии и чего не брать даже даром. Против каждой строки стоял поставщик. Против двух строк стояли примечания, и оба стоили отдельных денег, если бы такое продавалось. Первое: «Пластины той же серии есть ближе, у второго причала. Не брать: хранение под открытым небом, кромки». Второе, напротив крыльчатки: «Хозяин будет предлагать больше. Не брать больше».
Я шел по списку след в след, как ходят за сапером, и не нашел в нем ни одной ошибки.
Пластины взял у слесаря на разборке за четвертым причалом: та серия, тот штабель. Слесарь отсчитал их молча. Вопросы у него были год назад, при других обстоятельствах, и с тех пор кончились.
Хозяин крыльчаток предлагал больше. Он выложил передо мной ряд: большие, средние, две с паспортами и одну «с самого точного прибора, какой тут стоял». Я взял малую тихоходную, как стояло в строке. Хозяин огорчился так искренне, что почти убедил меня. Почти: строка была написана тем, кто слышал эту крыльчатку моими ушами двадцать вечеров подряд.
Тепловой буфер значился в смете с примечанием: «в должности упора». Примечание оказалось точным. У барахольщика за складами дверь сарая держал литой цилиндр с фазовым наполнителем, отлитый когда-то для регистрирующей аппаратуры и не доехавший до нее.
— Что это у вас дверь держит? — спросил я.
— Упор, — сказал хозяин.
— Это тепловой буфер с фазовым наполнителем.
— Это упор. Восемь лет стоит. Ни одного нарекания.
— Продадите?
— Упор? Продам. Как за упор и возьму.
Мы ударили по рукам, и оба остались довольны: я знал, что покупаю, он знал, что продает упор. Настоящую цену не знал никто, и это была самая честная сделка месяца.
Компаунд шел от Ходана, в счет прошлого торга: банка ждала на краю верстака, словно мы договорились о ней словами. Крыльчатка была с той же регистрирующей серии, что и буфер: тихоходная, на хорошем подшипнике, из тех, что рассчитаны двадцать лет крутиться рядом с чувствительной записью и не оставить в ней ни следа.
К вечеру пятницы все лежало на дальнем верстаке инструменталки, выстроенное в порядок сборки, а от двенадцати кредитов осталось ровно то, что и планировалось: воспоминание.
Две ночи на сборку прошли у Ходана, заведенным порядком. Он отпер, кивнул и ушел в свой угол. Вопросов не было. Вопросы у Ходана выдаются реже инструмента.
Мастерская ночью стоит особенная. Днем ее тишину расходуют посетители, а ночью весь неизрасходованный запас скапливается по углам, как стружка, и работать приходится внутри него. Свет я взял один, над дальним верстаком. В углу изредка шуршал Ходан: он не спал и не работал, он присутствовал, и присутствие это входило в цену компаунда, хотя не значилось ни в каком торге.