Страница 85 из 99
Чиркать досталось Марку, потому что рука у него не дрожит даже над кассой. Лампу он перед этим погасил сам, без просьб: момент, по его науке, был личный. Полоску терки он взял двумя пальцами, как пинцетом, примерился и провел ею по головке, не вынимая спички из блина. Спичка пшикнула и занялась.
Кубрик сразу сделался маленький, как нычка. Мери подошла от окна, и над тарелкой встали три лица, желтые снизу, а посередине горел огонек ростом с ноготь. Все смотрели на меня. А я смотрел на огонек, потому что задувать мне в жизни не доводилось: на Целине огонь не задувают, его перекрывают вентилем, и зажигать огонь нарочно для меня у нас тоже заведено не было. Смотрел я на него, как смотрю на факел примуса после регулировки. Пламя желтое, коптит, сера у поварихи сырая, кончик огня клонит к окну, значит, тянет из-под двери, и надо бы…
Спичка тем временем догорела до теста, коротко зашипела в масле и погасла сама, меня не дождавшись. Вверх потянулась нитка дыма, и серу я, по старой привычке, учуял первым.
— Дуть же надо было, Технический! — Дэйв хлопнул себя по коленям. — Дуть, а не смотреть! Ты ее что, чинить собрался, а? Она ж тебе не комбайн!
И захохотал так, что на полке у Мери отозвалась банка с гирьками, тоненько, всеми гирьками разом. Марк заскрипел опять, уже без всякого стеснения, согнувшись над своей полоской терки. В носу у меня защипало, как щиплет от сырой серы, и я честно решил, что от серы. Смеяться в голос я не стал. Я сидел и дышал носом, как дышат, когда в горле встало что-то теплое и крупное и надо переждать.
Мери протянула руку. Дэйв отдал ей тарелку, тарелку она поставила на тумбочку, а блин подняла на ладони, как когда-то в сушилке, в первую блинную зиму, и подержала. Я видел, как ладонь чуть просела под центром тяжести, туда, где торчал горелый огрызок спички.
— Воскресный.
Блин она вернула на тарелку, ровно по центру. В ту первую зиму она при всей очереди объявила блины Дэйва тяжелее нормы. Теперь у него покраснели уши, потом шея, до самого воротника, и он отвернулся к окну проверить, нет ли там чего срочного. Воскресный по ее весам значило, что четверг его руке ничуть не помешал.
Марк включил лампу, надел очки и достал из тумбочки лист, из той стопки у задней стенки, где у него живут бумаги постоянного хранения.
— Я узнавал, в уставе про совершеннолетие написано, что с него начинается, а кто его заверяет, не написано нигде. — Марк протянул мне лист через тарелку. — То есть восемнадцать тебе исполнилось во вторник, а свидетелей у этого нет, потому что на дальнем узле про тебя никто ничего не знал. Поэтому я заверил сам, задним числом, и с датой, потому что без даты это был бы фольклор.
Лист был разлинован по линейке, от руки, с полями, как всякая бумага, прошедшая через Марка, и стояло на нем его чертежным почерком:
«Справка. Дана кадету Форку в том, что ему исполнилось восемнадцать лет. Исполнилось во вторник, при исполнении обязанностей, на дальнем узле. Предъявитель узнал последним. Справка действительна пожизненно и продлению не подлежит».
Ниже стояли дата, четверговая, и подпись, маленькая и твердая. Поле для отметок, которое Марк оставляет на всех своих бумагах, было пустое. Дэйв дочитал у меня через плечо до «узнал последним» и загудел снова, в кулак, чтобы не мешать мне читать.
Я прочел справку два раза подряд, второй медленнее, как в тот же вечер второй раз слушал мать. Потом положил лист на колено и стал разглаживать ладонью, хотя разглаживать было нечего: бумага у Марка не мнется, она у него для этого слишком хорошо воспитана. Гладил я долго. Руки, видно, решили, что раз голове нашлось занятие, то и им положено, и взяли себе работу по силам.
Горелую спичку я вынул из блина, как вынимают шплинт, и положил на тумбочку. Блин мы съели все вместе. Дэйв возражал, что блин адресный и рвать его нельзя, но я уже рвал, пальцами, пока в нем еще держалось тепло, и первый кусок отдал Дэйву: у нас на Целине тот, кто пек, берет первым, хоть бы и спорил. Марк съел свой над ладонью, чтобы не крошить на справку. Мери свой взвешивать не стала, съела так, и по ее меркам это было доверие.
Утром справка переехала в планшет, пустой с июля. Легла она туда одна, во всю ширину, и планшет я застегнул на все ремешки, какие были, хотя справка никуда бы из него и так не делась.
В субботу, перед плотной неделей, я зашел к Ольде пополнить запас: изолента, пара пятаков наждака, свечи в фонарь. Ольда назвала сумму раньше, чем я открыл рот. Сумма сошлась с моей до половины монеты. Я давно подозревал, что у этой лавки с моей тетрадью общая бухгалтерия, просто ни одна из сторон не признается.
В свертке, поверх наждака, обнаружился кусок войлока, которого я не заказывал. Тот самый войлок, из которого режутся прокладки под лапы теплоотвода. Прошлую я ставил зимой, и, выходит, в лавке ее срок отслеживали точнее, чем я. Я открыл рот, чтобы спросить, и закрыл. Ольда смотрела мимо меня, на полку, с видом человека, занятого следующим покупателем. Лавка стояла пустая.
— До осени, кадет, — сказала она.
До осени оставался почти целый август, но поправлять я не стал. С Ольдой не спорят о временах года. У нее на них свои закупочные цены.
Суббота у комбайна вышла длиной в четыре часа, и все четыре часа я простоял руки в карманах.
Заявляю это отдельной строкой, потому что строка того стоит. За три года Академия научила меня держать паузу в хоре, держать штурвал в болтанку и держать лицо перед комиссией. Все это были упражнения подготовительной группы. Стоять в двух шагах от разобранного узла, в котором чужие руки у тебя на глазах путают последовательность затяжки, и держать собственные руки в карманах: вот где кончается подготовка и начинается высшее образование.
Публика собралась к началу второго часа. Дежурный состав по субботам живет медленно, и зрелище «Дэйв разбирает комбайн, а Форк стоит рядом и не чинит» тянуло на гастроль. Человек шесть расселись за ближними столами с преувеличенно пустыми кружками, и повариха дважды прошла мимо узла маршрутом, который не объяснялся никакой кухонной логикой. Дед терпел публику до тех пор, пока один из зрителей не подал голос с советом. Совет был дельный, это потом признали все. Дед повернулся от котлов и посмотрел на советчика так, как смотрят на суп, в котором что-то всплыло. Столовая опустела за полминуты. Остались занятые: Дэйв при узле, я при карманах, Дед при котлах.