Страница 80 из 99
Он не стал вешать табло на стену. Он завернул его в лист бумаги, перевязал шпагатом и убрал в тумбочку стоймя, к задней стенке, туда, где у него жили документы постоянного хранения. Фанера проходила у Марка по описи как «бумага плотная», и я не видел причин спорить: в этом кубрике бумагой было все, что говорило правду.
В ту же ночь у меня стояло окно: лом до узла, обратно порожняком. Румб выдал заявку через окошко, не сказав про лист ни слова, и не потому, что щадил, а потому, что не интересовался. В доках итоговых листов не вывешивают. В доках вывешивают графики, и по графику у меня значилось двадцать три десять, четвертый причал, две смены крепежа.
Я загрузился, проверил увязку, обошел борт ладонью и взлетел.
Ночь была июльская, уже не самая короткая в году, и небо над степью стояло чистое, рабочее, без единого замечания. Борт шел ровно. Тишина в наушнике была служебная, полная, из тех, что не нуждаются в заполнении. Я вел машину, докладывал узлу положенное и думал о том, что из всего, что случилось со мной за эти сутки, полет единственное, что нельзя пересчитать, переиграть и перевесить на доску. Час идет, пока идет. Потом он твой.
Посадка вышла чистая. Подпись приемной стороны легла твердо. Если этой ночью во мне что-то и болело, то на управляемость оно не влияло, а остальное борт не интересовало.
В воскресенье наверху, в столовой, я увидел Краса. Он сидел через зал, у окна, над своей кашей, и мы посмотрели друг на друга одновременно и одинаково коротко, как смотрят на часы: узнать время, а не любоваться циферблатом. Времени было ровно столько, сколько показывал лист. Мы оба вернулись к каше.
Каша, к слову, была двойная. У него и у меня. Дед заправил обоих, не спрашивая и не глядя, и на чей-то вопрос от раздачи ответил через плечо, что кормит по итогам года, а не по итогам листа. В чем разница, он объяснять не стал. Дед своих формул не объяснял: он их выпускал, а разбирались уже потребители.
Тем же воскресным вечером, после ужина, в столовой состоялось мероприятие, которого не было.
Дэйв вынес жестянку со взносами, которых никто не делал, поставил ее на стол при свидетелях, которых там не стояло, и вскрыл. Рядом лег лист выдачи, которого никто никогда не видел, кроме Марка, а Марк видел и завизировал. Этаж подтянулся к столу с кружками, молча и без давки, как подтягиваются к окну кассы люди, уверенные в своей очереди.
— Ну смотрите, — сказал Дэйв, не повышая голоса, но его услышали все. — Взносов же не было, и ставок не было, так? Значит, и котла нет. А забирает его тот, кто угадал. Один.
Этаж помолчал. Потом кто-то от дальнего стола спросил то, что хотели спросить все:
— Кто угадал?
— Я, — сказал Дэйв.
Пауза вышла длинная и вкусная, и Дэйв выдержал ее всю, до последней секунды, как выдерживают тесто.
— На кого ставил? — спросили от того же стола, уже с угрозой в голосе.
— На лист.
— В смысле, на обоих?
— В смысле, на лист, — сказал Дэйв. — Фамилии меняются местами четвертый раз за год, я же считал. На какую тут ставить? А лист выходит всегда. На него и поставил.
Возразить на это не смог никто, включая Марка, который, судя по лицу, попробовал дважды. По листу выдачи единственный угадавший забирал котел. Дэйв отсчитал себе комиссионные натурой, банкой сгущенки, провел ее по графе «поощрение организатору чаепития», а остальное выдал этажу тем самым сладким, ровными порциями, всем, включая проигравших, которых не было. Справедливость в этом учреждении наступила калориями, и никто не смог бы доказать, что она наступала: бумага отражала чаепитие. А раз уж чаепитие значилось на бумаге, Дэйв рассудил, что подводить ее нехорошо, и чаепитие устроили на самом деле.
В столовой после ужина уже гасили свет и гремели ведрами, поэтому этаж понес свои порции к себе, в холл у лестницы, где по воскресеньям крутили кино. Про кино в тот вечер никто не вспомнил. Терминал простоял темным до отбоя, а дежурный по этажу по привычке принес свой табурет, поставил его в первый ряд и сел лицом к ведру. Ведро Дэйв выпросил у Деда на раздаче, под честное слово вернуть его чище, чем взял, и слово сдержал заранее: выдраил песком так, что в ведро можно было смотреться, как в зеркало, и кто-то даже поправил перед ним воротник. Воду натаскали из умывальника. Кипятильников на этаже не водилось, это знал даже комендант, поэтому их принесли из всех кубриков разом, и висело их в ведре столько, что вода закипела с перепугу, как закипает все живое, заслышав на лестнице обход. Заварку ссыпали туда же, из всех тумбочек, у кого какая нашлась, и чай вышел цвета отработки и такой крепости, что ложка стояла бы в нем торчком, если бы на этаже хватало ложек. Кружки несли свои, всех калибров, от казенной, с отбитой по краю эмалью, до чьей-то домашней, в синий цветочек, которую хозяин три года прятал в тумбочке от насмешек, а в тот вечер вынул и пил из нее, не стесняясь, и никто над ним не посмеялся.
Жара стояла в холле густая, как в сушилке: весь вечер снизу поднимали на палубу борта, прогретые степью насквозь, и палуба отдавала их тепло в коридоры, как отдает его камень после бани. Двери на лестницу открыли настежь, но и с лестницы тянуло тем же нагретым железом. Пить кипяток в такую жару способен только кадет, и пили все: до мокрых висков, до темных пятен на спине, отдуваясь и дуя в кружки, как дуют на ладони на морозе. Лист висел у учебной части, фамилии на нем стояли не в том порядке, на какой этаж месяц вносил дружно и в одну сторону, и этаж сидел под этим листом, как сидят бригады после долгой разгрузки, когда последний контейнер ушел, а следующего не будет до утра и бежать больше некуда. Проигравшие, которых не было, сидели на одеялах плечом к плечу с выигравшими, которых не было тоже, и спорить стало не о чем. По лицам было видно, что это отдельное удовольствие и что его растягивают, как последний глоток.
Сахара, как и было сказано, не хватило. Не хватило ровно одной порции, и порция эта оказалась Дэйва, потому что организатор, по его словам, накладывает себе последним, как капитан последним уходит с борта. Мери посмотрела на него поверх кружки долгим взглядом метеоролога, у которого сбылся прогноз, и Дэйв развел руками. Потом достал из кармана свое поощрение, пробил банку ножом в двух местах и пустил сгущенку по кругу, с одной ложкой на весь холл. С задних рядов спросили, куда же теперь денется поощрение организатору и не обидится ли на это организатор.