Страница 79 из 99
Ночи при этом оставались рабочими. Июль выдался на перегоны щедрым: узел гнал лом, реактивы и тару, смены не справлялись, и моя фамилия стояла в сетке подмен так плотно, что Румб, кажется, вписывал ее уже по памяти, не глядя в заявку. Я уходил вниз последней вечерней развозкой и летал короткими окнами, между экзаменом и сном, и часы шли следом, буднично, как идут за судном чайки: без приглашения и без благодарности. Касса моя за те же недели просела до обычного межсессионного дна, и до какого именно, я не считал: у денег в экзаменационный месяц одна дорога, вниз, и провожать их по этой дороге взглядом занятие пустое.
Про итоговый лист на этаже не говорили. Вместо этого на этаже говорили про сладкое.
Тотализатора у нас в общежитии не существовало. Это было установлено твердо, всеми заинтересованными лицами, и чем тверже устанавливалось, тем оживленнее шла подписка на добровольные взносы «на сладкое к чаю по случаю окончания учебного года». Взносы принимал Дэйв, в столовой, после ужина, и вел при этом книгу прихода сахара такой красоты, что Марк, изучив ее дважды, не нашел, к чему придраться, и это его заметно расстроило. Приход сходился с расходом, расход был обозначен как «сладкое личному составу», а то, что размер сладкого для каждого участника почему-то зависел от двух фамилий на будущем листе, в бумагах не отражалось. От бумаг никто этого и не требовал.
Этаж вносил дружно и в одну сторону. После июньской истории с койкой у окна наш этаж уверовал в бумажную школу, как веруют новообращенные: без меры и без разбора. Люди, месяц назад добровольно читавшие устав, теперь так же добровольно несли Дэйву взносы, и логика их была проста, как формула выслуги: раз кубрик умеет брать свое по бумаге, значит, и лист возьмет. Дэйв, принимая очередной взнос, иногда качал головой с выражением, которое я тогда затруднялся классифицировать, а зря: как выяснилось позже, это было выражение человека, наблюдающего, как весь этаж дружно встает к одному борту.
— Сахара не хватит, — сказала Мери, взвесив взглядом жестянку со взносами.
Это был единственный прогноз, прозвучавший на нашем этаже вслух за весь июль, и он, как все у Мери, сбылся с точностью до порции.
Я взноса не делал. Мне было неловко ставить на себя и странно ставить на другого, а третьего варианта книга Дэйва, как я думал, не предусматривала. Как выяснилось позже, я ошибался: третий вариант в ней был предусмотрен с самого начала, просто одному человеку на этаже хватило кругозора его разглядеть.
В ночь перед листом я закрыл тетрадь позже обычного. Последнее окно легло в нее двумя строками, и нижняя подвела итог: сто тридцать. Цифра встала на страницу тихо, без торжеств, как становятся на рейд суда, которым не положен салют. Я посмотрел на нее один раз, погасил лампу и уснул раньше, чем успел придумать этой цифре что-нибудь красивое. Красивое ей было не нужно. Ей, как и мне, с утра было на работу.
Итоговый лист вывесили в третью субботу июля, в десять утра, у дверей учебной части.
Народу у доски стояло больше, чем на разводе. Я подошел со стороны столовой, дождался просвета между спинами и прочитал.
Две верхние строки я прочитал дважды.
Крас стоял сверху. Я стоял под ним. Между нами было ноль ноль четыре.
Он был здесь же, в толпе, левее и на полшага впереди, и я увидел его раньше, чем лист, потому что за три года выучил его затылок лучше, чем собственную фамилию в столбце. Он лист уже прочитал. Он стоял и не уходил, хотя место у доски держат ровно столько, сколько читают, а он держал дольше, и толпа за его спиной начинала переступать. Левая рука лежала у него вдоль шва и была сжата, не в кулак, а вполовину, как сжимают, когда хотят проверить, слушается ли.
Потом он разжал ее, отступил в сторону, освобождая место, и пошел к выходу, и прошел в метре от меня, не повернув головы. От него пахло спортзалом.
Я стоял у доски ровно столько, сколько стоят все. Потом вышел из толпы, уступив свое место следующему, и пошел своей дорогой, и дорога эта, как обычно по субботам, вела к развозке и вниз, в доки.
Знак за год менялся четырежды. Осенью я вышел вперед, в мае меня обошли, в начале июня я вернулся. В июле меня обошли снова. Финальная смена пришлась не в ту сторону, и фотография финиша, отпечатанная типографским способом, висела теперь у учебной части, заверенная всеми положенными подписями. С фотографиями не спорят. Фотографии подшивают.
Злости не было. Я поискал ее честно, по всем местам, где она квартировала прежде. В руках ее не было: пальцы сгибались и разгибались легко, сами по себе, ничего не сжимая. В затылке не тянуло. Под ребрами, где она жила первые два года и откуда поднималась при каждом чужом наряде, было пусто, и дыхание проходило это место, не запинаясь. Я осмотрел себя еще раз, внимательно, как осматривают обшивку после града: квадрат за квадратом, на вмятины. Вмятин не нашлось. Нашлась тишина, ровная и просторная, и я не сразу разобрал, чья она: то ли мир стал тише, то ли что-то во мне выключили за ненадобностью, аккуратно, штатным порядком, как выключают прожектор после окончания погрузки.
Разбираться на ходу я не стал. На ходу такие вещи не разбирают: уронишь.
В кубрике в тот вечер никто не произнес ни одной речи, и я оценил это отдельно. Дэйв спросил, будут ли пересчитывать, я сказал, что нет, и он сказал «жаль» с интонацией, из которой следовало, что жаль ему не результата, а зрелища: пересчета итогового листа в этом кампусе не видел никто и никогда, и Дэйв, коллекционер редких процедур, честно скорбел по несостоявшемуся экспонату. Мери посмотрела на меня один раз, чуть дольше обычного, и вернулась к книге. Приемка прошла без замечаний, а ее приемкам я верил больше, чем своим.
Вечером Марк выдвинул ящик тумбочки и достал табло. Две недели оно пролежало плашмя, под стопкой бумаги, и цифры на нем, как я и предполагал, шли все это время без остановки. Марк поставил его на койку, сверился с записной книжкой и заполнил пятую строку таблицы смен знака: июль, фамилия, ноль ноль четыре. Почерк у него был чертежный, без нажима. Так пишут не победу и не поражение. Так пишут показания.
— Смен за год: четыре, — сказал он. — Таблица полная. Сезон закрыт.
Шестая строка, пустая, оставалась пустой.
— Эту оставляю, — сказал Марк. — По форме таблицы строка про запас положена.