Страница 76 из 99
И кубрик засмеялся. Весь и сразу, в четыре голоса, на разные регистры: Дэйв гудел, Марк скрипел, я хрипел, и даже Мери выдала короткий ровный звук, который у нее проходил по статье смеха. Мы смеялись громко, в голос, не по очереди, а хором, и смеялись не над комендатурой. Мы смеялись над устройством мира, в котором три года наказаний конвертируются в лучшую койку этажа, а благодарность объявляют не за наряды, а за то, как они подшиты.
— Нас наказывали три года, — выговорил Дэйв, отдышавшись. — А спасибо сказали за оформление.
— Раздел четыре, — сказал Марк. — Графы «страдание» там нет. Есть графа «отбыто полностью» и требования к оформлению.
Отсмеявшись, Мери открыла тумбочку, достала папку со своим столбцом выслуги, прочитала расчет от первой цифры до последней и вернула лист на место.
— Посчитано верно, — сказала она.
Марк принял это молча и не сутулясь, как принимают орден. По шкале Мери выше этой формулы не значилось ничего, и шкалу ее в кубрике знали наизусть.
А потом она задала вопрос, и вечер оказался про него, а не про приказ.
— Сколько это стоило.
Она не подняла интонации в конце, и вопросом это делало только то, что она смотрела на Марка и ждала. Марк открыл кассовую книгу и начал перечислять по строкам, и она остановила его на второй, ладонью, не глядя.
— Не надо. Я видела твои листы хронометража. Я знаю.
Марк закрыл книгу.
Мери села на койку, ту самую, за которую все это делалось, достала из кофра банку с гирьками и подержала ее на ладони, чуть покачивая, как держат перед тем, как поставить на чашку. Смотрела она при этом в пол между сапогами и ни на кого.
— Не сходится, — сказала она.
В кубрике стало очень тихо. Дэйв перестал улыбаться не сразу, а с задержкой, как перестает горячее железо.
— Что не сходится? — спросил я.
— Койка. — Она подняла глаза. — Койка это койка. Свет из окна дает мне сорок минут в сутки. Больше в ней ничего нет.
— Ты бы ее отдала?
— Отдала бы. Взяла бы вторую от двери. Там темнее и холоднее, и это я бы пережила. — Она поставила банку на тумбочку. — А вы там были две недели. Все трое. В июне.
Сказано это было без обиды и без укора, ровно, как принимают работу, и оттого возразить было решительно нечем.
Первым нашелся Дэйв, и нашелся он не аргументом.
— Так мы ж не за койку, — сказал он.
— А за что.
Дэйв открыл рот, подержал его открытым и закрыл. Он знал ответ, я видел, что знал, но ответ этот не выговаривался вслух ни у него, ни у меня, ни, подозреваю, у Марка, который в эту минуту очень внимательно выравнивал стопку бумаг по краю тумбочки.
— За место, — сказал наконец Марк. — Приложение три, раздел два: место занимаемое и место числящееся идут отдельными терминами. Мы держали числящееся.
— Это отговорка, — сказала Мери.
— Это термин из приложения, — сказал Марк. — Отговорка была бы длиннее.
Мери подумала над этим и, по-моему, приняла как размен: он не соврал, она не настояла. Потом придвинула банку по тумбочке на ладонь, к самому центру, параллельно краю, и на этом тема закрылась тем единственным способом, каким ее вообще можно было закрыть в этом кубрике.
Я в ту ночь записал в тетрадь две строки. «Она права». И следом: «Делать надо было так же». Строки стояли рядом и друг другу противоречили, и я не стал их разводить. Бывает работа, которую обе стороны признают лишней, и она все равно должна быть сделана, иначе дальше не на чем стоять.
Вопрос, кому окно, не поднимался, потому что не существовал никогда. Окно было ее с первого дня, ее и осталось, только теперь у этого обстоятельства имелся исходящий номер. Собственность, заверенная противником, самая прочная форма собственности из всех, какие я встречал.
Выключатель света исторически тоже был за ней: свет в кубрике гас, когда решала она, с точностью маяка.
— Свет и погода теперь у одного лица, — сказал Марк, — то есть монополия, и я не нашел раздела, который ее запрещает.
Мери не ответила. Монополии не комментируют рыночные слухи.
Ночью я лежал в темноте, и в ухе шуршал порт: Мири досматривала девятый чип из барахольной стопки. Кино про казино. Одиннадцать человек, костюмы, музыка, красивые проходы по коридорам. Этот чип крутили у нас на этаже с зимы, с тех пор как я выменял всю стопку на два ремонта, а сам фильм я знал наизусть с детства.
Досмотрев, она помолчала четыре секунды. Это было много: я успел приготовиться.
— В фильме одиннадцать человек берут чужое под музыку. Вы втроем удержали свое под протокол. Жанр не выдержал проверки уставом. Зафиксировано в разделе киношколы.
— У нас было одиннадцать бумаг, — сказал я. — Если жанру станет легче.
— Совпадение внесено, — сказала она. — Жанру станет обиднее.
Я записал в тетрадь итог операции, коротко, как пишут приемо-сдаточный акт. Койка удержана. Выстрелов: ноль. Бумаг: одиннадцать. Благодарностей: одна, на всех. И ниже, отдельной строкой, потому что отдельные мысли требуют отдельных строк: добычи в этом деле не значилось. Мы две недели воевали за то, что и так было наше, и отвоевали ровно исходное положение. В учебниках такие операции зовутся бессмысленными. В жизни они единственные, ради которых стоит поднимать людей: удержать место человека, пока человека нет, и сдать место в том виде, в каком принял. Устав такой статьи не знает. Кубрик знает.
Последняя неделя июня прошла под знаком зубрежки, и знак этот висел над этажом плотно, как дым над камбузом. Этаж готовился к срезу. По вечерам из-за дверей тянуло тем особенным молчанием, которое громче любого шума: молчанием тридцати человек, одновременно читающих то, что следовало читать в марте. Изделия двенадцать звонили по утрам исправно, всей поставленной на ноги популяцией, и в этом была моя скромная доля участия в общей успеваемости: проспать подготовку к срезу на нашем этаже стало технически невозможно.
Я готовился по своей методе, выработанной за три года: теория укладывается лучше всего, когда у каждой формулы есть лицо. У формулы расхода было лицо второго борта, который врал по топливу в минус. У поправки на плотность было лицо январской ночи. У раздела про тепловые режимы теперь было целых два лица, и оба недавних. Учебник читался, как читается судовая роль знакомого экипажа: не запоминаешь, а узнаешь.