Страница 74 из 99
КПП. Дежурному я сказал, что комендатура сверяет посты. На КПП скучно, там любой входящий запрос считается праздником, а запрос со словом «комендатура» считается праздником с оркестром. Справку мне написали при мне, дважды спросив, не нужно ли подробнее.
Учебная часть. Дежурный писарь вписал наши фамилии в бланк, не поднимая головы. Объяснять ничего не пришлось: в учебной части не спрашивают зачем, там спрашивают только, по форме ли. По форме было. Заминка вышла со второй справкой, по нарядам в учебном корпусе: писарь поставил дату отбытия по журналу назначений, а не по журналу исполнения, и разница составляла один день. Я заметил это у него за столом, не отходя. Он посмотрел на меня поверх бланка с интересом человека, к которому редко приходят читатели.
— А тебе не все равно? — спросил он.
— Мне все равно, — сказал я честно. — Но бумага пойдет по начальству. У нас на Целине весовщик за один день разницы между накладной и журналом держал состав на путях сутки. Уберем разницу, и держать будет не за что.
Он переписал. Ради своей конторы люди переписывают охотно, а ради тебя и ручку лишний раз не возьмут.
Хозчасть оказалась самой медленной точкой маршрута, что логично: у них на балансе само время. Требовалось подтверждение четырех нарядов по уборке территории, и делопроизводитель смотрел на меня так, как смотрят на работу, которую можно не делать до пятницы. В планшете у меня лежала папка, от которой вся его контора задвигалась бы, как ошпаренная: журнал осмотров электрохозяйства, не ведущийся с довоенных времен, проходил по их ведомству. Я подержал планшет на весу. Планшет весил как выстрел. Я его не открыл: боеприпасы к миру не прилагаются, а мир у нас с хозчастью наступил в позапрошлую пятницу, когда вывесили окончательный приказ по наряду. Вместо этого я сказал, что комендатура сверяет акты. Слово «комендатура» сработало здесь так же, как слово «ревизия» работает в лавке. Справка была готова к обеду.
Одну бумагу в среду забраковал Марк. Не по содержанию: по полям. Поле слева было уже установленного, подшивка съела бы последнюю букву в фамилиях.
— Иди меняй, — сказал он. — Поле слева уже установленного, подшивка съест последнюю букву в фамилиях, и через десять лет такой лист в споре не примут, я узнавал: не принимают.
Я сходил и поменял. В другой жизни я бы поспорил, но человек, чье досье сняло с кубрика наряд с занесением, имеет право на поля любой ширины. У нас в цеху уважают допуски смежника.
Противник к той же среде обозначился окончательно, вернее, обозначился его калибр. Писарь хозвзвода подал рапорт, и рапорт был по-своему хорош: раздел два, пункт шесть, место фактически не занимается, отсутствие проживающей непрерывное, десятые сутки на исходе, прошу представить к перераспределению в порядке общей очереди. Все по форме, все грамотно, дата подачи выбрана со вкусом. Копию Марк добыл в тот же день способом, о котором я не стал спрашивать: у людей его выучки свои смежники. Он прочитал рапорт стоя, дважды, и вынес оценку, среднюю между аттестацией и приговором:
— Грамотно. Раздел два читал. Раздел четыре не читал. До сноски двенадцать не дошел.
Гонка тем самым оформилась официально: его представление против нашего заявления, и выигрывала та бумага, которая первой обрастет приказом. Его рапорту полагалось отлежаться у коменданта до доклада. Нашему пакету полагалось лечь на стол в пятницу, в девять двенадцать, в тот получас, когда входящие регистрируются день в день. На разнице этих двух расписаний и стоял весь план.
Временем всю неделю занимался Марк, и занимался по чужой методе, не скрывая источника. Листы хронометража в хозяйстве кубрика имелись: Мери мерила время всегда, просто раньше никто не догадывался называть это заготовкой к операции. Лист по ее методе выходил прибором: глянул и видишь стрелку. Комендант: кабинет с восьми сорока, обход с девяти пятидесяти, непредсказуемость ноль. Очередь в канцелярии: до завтрака два человека, после завтрака девять. Помощник коменданта разбирает входящие с девяти до половины десятого, и бумага, легшая в этот получас, регистрируется в тот же день. Марк снял цифры за неделю наблюдений, свел их в таблицу ее разграфки, перемерил дважды и вынес заключение, которое я до сих пор считаю образцом смирения:
— Таблица готова. Подписи не хватает.
В четверг вечером он прогнал меня по маршруту подачи. Пешком, с пустым планшетом, дважды, с чужим секундомером, который он держал бережнее собственного: инструмент был ее.
— Сорок секунд от двери до стола, — сказал он. — Без приветствий. С приветствиями минута. Так стояло бы в ее листе.
— Я поздороваюсь, — сказал я. — Мы не грабители.
— Минута, — сказал Марк и внес в лист минуту.
Мери на его месте взвесила бы и фразу, и жанр, и меня. Марк взвесил только время. Оба мы делали вид, что этой разницы не слышим.
Тем же вечером пакет лег на тумбочку Марка и выглядел как результат. Восемь справок, расчет выслуги на трех листах, заявление и опись вложения. Одиннадцать бумаг. Опись Марк составил вслух, при свидетелях, с нумерацией, торжественно, как читают завещание.
— Опись, чтобы номерам не было одиноко, — сказал Дэйв с уважением.
Операция «завтрак» была назначена на пятницу и была единственной частью плана, которая пахла. Дед объявил пробу новой рецептуры для нужд довольствия: блины с припеком, тонкие, партия опытная, требуется заключение. Приглашение коменданту Марк оформил через канцелярию по всей форме, с исходящим номером.
— Приглашение с исходящим номером комендант обязан отработать, — сказал Марк, — потому что входящий у него уже зарегистрирован. Это та же повестка, я уточнял.
Продукты касса провела отдельной статьей, которую Марк назвал так скучно, что ее никто никогда не проверит. Дэйв встал к плите в шесть утра, а готовиться начал с вечера: перебрал инвентарь, проверил сковороду на бой, как проверяют обшивку, и потребовал у Деда припек трех видов, чтобы у дегустации была глубина. Дед выдал два.
— Третий, — сказал он, — адмиралам.
Полный оборот блина в программе не обсуждался: он шел обязательным номером, как проход на малой высоте.