Страница 70 из 99
А в воскресенье уехала Мери. Приказ по учебной части, три строки казенным петитом: откомандировать на межкурсовые сборы операторов управления движением при узловой станции, сроком до исхода июня, довольствие по месту. Для человека, который взвешивает время, сборы такого профиля были не командировкой, а стажировкой в метрополии, и никто в кубрике не удивился, что в списке из четырех фамилий ее фамилия стояла первой. Собралась она за четыре минуты: кофр, сумка, две книги. Кивнула один раз, всем сразу, коротко, и уехала, не оставив ни инструкций, ни просьб, потому что людям, которые все делают правильно, инструкции не требуются. Требуется только, чтобы к их возвращению все стояло на местах. Койка у окна осталась заправленной ее рукой, с тем натяжением, от которого одеяло звенит, и первые дня три я ловил себя на том, что вечерами оборачиваюсь на ее угол, хотя оттуда и раньше не доносилось ни звука. Тихо там, как выяснилось, бывает по-разному: с человеком и без.
Перегоны были грязные и хорошие. Лом на платформе лежал горой, увязанный так, как увязывает лом человек, которому за увязку не платят; я перепроверил стропы до вылета, и на приемной стороне человек в наушниках сказал в канал «нормально», а по доковой шкале это, как известно, граничит с оркестром. Ночь внизу стояла июньская, короткая, с той стороной неба, где уже собиралось утро. В наушнике было ровно. Доклад до, доклад после, тишина между ними рабочая, как зазор в исправном подшипнике: ровно столько, сколько нужно, чтобы ничего не терлось. Тетрадь после второго перегона подошла к ста семнадцати и не остановилась ни на секунду: столбы вдоль знакомой дороги, считать незачем.
А во вторник Марк подвел итоги модели.
Он сделал это по процедуре, вслух, у табло, зачитав сначала прогноз, потом факт. Окно ушло четвертому по списку, потому что второй и третий сняли кандидатуры, сообразив, что за четыре недели до среза дневной час у инструктора это не подарок, а витрина, на которой тебя будут разглядывать. Фамилия четвертого в модели имела вероятность ноль ноль пять. Но не это было главное, и Марк это знал.
— Основной исход модели не реализован, — прочитал он. — Кадет Форк, вероятность ноль пятьдесят восемь, от окна отказался добровольно, взамен принял два ночных грузовых перегона. Исход в перечне отсутствовал. Квалифицирую: сработала графа «прочее». Впервые в истории календаря.
Он отложил лист и посмотрел на меня. Смотрел долго, как смотрят на цифру, которая не сходится с итогом, хотя пересчитана дважды, и я уже приготовился отвечать на вопрос про арифметику, про часы и упаковку, про все, что у меня было заготовлено. Вопроса не последовало. Марк взял карандаш и молча, при мне, расширил на листе графу «прочее»: стер ноль ноль семь, вписал ноль двенадцать, подвел черту заново.
— Модель не ошиблась, — сказал он, — поскольку графа сработала. Ошибка в исходных: про тебя в них было меньше, чем нужно.
И ушел к своему столу, потому что для человека, ведущего протокол, это была законченная мысль, а законченные мысли он не растягивал.
Ночью она отозвалась на это раньше, чем я успел доложить.
— Наблюдение занесено. В модели Марка ты проходишь по остаточной графе. Ноль двенадцать после пересмотра. Примечание для раздела наблюдений: в моей модели остаточной графы по тебе не предусмотрено. Ты проходишь по основной. Целиком.
Я полежал с этим немного.
— Это была похвала?
— Это была спецификация, — сказала она, и мне осталось только согласиться. Одеяло я натянул до подбородка, как натягивают брезент на груз, который никому не собираются показывать.
Плита у Деда загорелась в среду утром.
Я был на кухне по делу: возвращал двойную меру соды, взятую позапрошлой зимой, потому что долг, отданный вовремя, это скучно, а долг, отданный через полтора года, это уже отношения. Малая плита в углу, та самая, блинная, работала на разогрев чего-то незадокументированного, и в поддоне под конфоркой вспыхнул жир: коротко, нагло, с той желтизной, по которой сразу видно, что горит еда, а не техника. Я накрыл поддон крышкой раньше, чем додумал слово «горит». Огнетушитель висел на стене в метре и даже не удивился: за три года он видел меня чаще, чем инспектора, и давно перестал принимать происходящее на свой счет.
Дед подошел, поднял крышку, посмотрел на задохнувшийся жир, потом на меня, и в этом взгляде не было вопроса. Вопрос он израсходовал еще той зимой на комбайне. Осталась констатация.
— Пришел соду отдавать, — сказал он. — Понятно. Она при тебе горит с горя.
А комбайн загорелся назавтра, в четверг, и вот это было уже по-настоящему, по-рабочему: запах теплой изоляции, тридцать секунд форы, рубильник, крышка привода, сода. Узел был тот же самый, чей номер лежал у меня в блокноте рядом с кашлем докового крана: ремень и обмотка, которые снабжение не присылало уже третий год с упорством, достойным лучшей статьи расходов. Позапрошлой зимой я его только засыпал содой, а обмотку потом перебрали на месте из того, что нашлось; такая обмотка отходила свое и попросилась на выход дымом. Потушили вдвоем с поварихой, точнее, тушил я, а повариха держала соду и смотрела на меня так, как смотрят на явление, о котором предупреждали.
Дед пришел на запах, оценил объем работ, выдал поварихе указание на завтра и произнес фразу, которую, судя по гладкости, обкатывал в себе с той самой зимы и теперь выпустил готовой, чеканной, как выпускают продукцию со штампом:
— Форк придет чинить. Прячь спички.
Повариха кивнула с серьезностью, с какой принимают технику безопасности. Я хотел было заметить, что спички тут ни при чем, что горит проводка, а проводка от спичек не зависит, но промолчал, и правильно сделал: формула была не про причины. Формула была про меня, и она была из тех, что уходят в обиход целиком, без обсуждения, как уходят в устав. К пятнице ее повторяли на раздаче. Бумажного следа не было никакого: у Деда по этой части общая бухгалтерия, пожар это работа, а работа документов не требует, требует соды.
Я шел из столовой и складывал в голове то, что просилось сложиться всю неделю. Сушилка сгорела с журналом, и по журналу назначили виновного. Комбайн сгорел без журнала, и виноватых у него нет, есть ремонт. Горело одинаково: старая проводка, старая оплетка, июнь. Судьба разная. Пожар с документом рождает фамилию. Пожар без документа рождает работу. Я записал это в тетрадь и посидел над записью, понимая, что она о чем-то большем, чем проводка, но большее не далось, и я оставил его вылеживаться: мыслям такого калибра положено, как поковкам.
Ночью она подвела свой счет.