Страница 57 из 99
— Формулировка внесена. Раздел наблюдений пополнен: ты продаешь то, что у тебя не убывает. Отмечаю как редкое достижение для носителя конечных ресурсов.
Я хотел сказать, что время на обучение у меня как раз убывает, но посчитал и промолчал: три ученика по двадцать минут, а дальше они сами. Она была права по обыкновению, а я по обыкновению проверил. У нас в семье так принято.
«Служба 12» учредилась в четверг и получила всю положенную учреждению бюрократию, всерьез и понарошку одновременно, в той пропорции, в какой это вообще делается в нашем кубрике.
Название придумалось само: изделие 12, служба 12. Первогодки потом были уверены, что двенадцать это номер приказа, и я не разубеждал: вера в номер приказа дисциплинирует лучше самого приказа.
Журнал службы завелся в обычной тетради. Довоенные вахтенные журналы с чистки архива я на это дело не тронул: они проходили по описи как бумага писчая, а бумага, пережившая спор с Марком, имеет право на покой. Марк, кстати, узнав про службу, не сказал ни слова про опись. Он пришел с другой стороны: принес форму расписки. Сам. Разлинованную, с полями, с местом для даты и подписи.
— Без формы расписка не документ, — сказал он. — Раздел два, пункт шесть: форма утверждается заранее. Устного я не подошью, потому что устно у нас только фольклор.
Форма гласила: «Науку принял. Обязуюсь обучить одного. Гарантийные условия разъяснены». Три строки, ни одной лишней. Дэйв, изучив документ, предложил дописать четвертую: «Претензий к мирозданию не имею». Марк отклонил поправку как не имеющую юридической силы. Дэйв сказал, что у мироздания тоже нет юридической силы, а претензии к нему тем не менее есть у каждого, и внес формулировку в свой журнал мнений, в раздел наблюдений, где она с тех пор и живет.
Гарантия у службы была настоящая. Если будильник, чиненный по науке, умирал в течение месяца, ученик перечинивал бесплатно, а если спор заходил в тупик, из гарантийного фонда выплачивались полкредита. Фонд лежал в жестяной коробке из-под пастилок от кашля. Символизм коробки я оценил не сразу, а когда оценил, менять было поздно: фонд уже был опечатан по всей школе Марка, вощеная нитка, пломба из припоя, и вскрывать учреждение ради шутки я не стал. Шутка полежит. Ей в коробке не тесно.
Пинцеты на службу выдал Ходан. Я зашел к нему в субботу внизу за одним, для себя, и не успел объяснить зачем: он дослушал до слова «будильник», ушел в глубину инструменталки и вернулся с тремя пинцетами и горстью скрепок, уже согнутых под нужный угол. Положил все это на край верстака и ушел в свой угол. Где он видел изделие 12 изнутри, я так и не узнал.
Первых учеников было трое, я отбирал их по единственному признаку: чтобы жили на разных этажах. Науку я выдал каждому за один вечер, в сушильной, на разобранном изделии, по методике, которой меня учила жизнь: сначала показываешь, где у механизма характер, потом где у него болячка, потом смотришь, как человек подгибает пружину, и молчишь, пока он не перегнет. Перегибают все. Это входит в науку: пружину, перегнутую в первый раз, человек запоминает пальцами навсегда, а пружину, подогнутую правильно с первого раза, забывает к ужину.
Через неделю обученных было семеро. Через две, как и предсказывала инстанция, шестнадцать. Каскад работал сам: обученный учил следующего, расписки стекались в журнал, полкредита капали в фонд и в мой карман в пропорции, которую я установил заранее и в которую не вмешивался. Первогодки начали называть первых трех «старшими мастерами службы», сами, без всякого приказа, и старшие мастера носили звание так, как носят все первое в жизни: не упоминая и не снимая.
Дэйв, понаблюдав за конструкцией с неделю, вынес определение в своем жанре, то есть такое, которое потом цитировал весь кубрик. Он сказал, что это пирамида наоборот: в пирамиде наверх текут деньги, а вниз обещания, у нас же вниз текла наука, а наверх не текло почти ничего. Я спорить не стал, я уточнил: пирамида, у которой спилили вершину, в строительном деле называется фундаментом. Дэйв подумал и внес в журнал мнений оба термина, через запятую, одним мнением, чтобы не тратить лимит на смену. Юриспруденция в кубрике крепла, а вместе с ней и геометрия.
Работало не со всеми, и об одном случае я обязан доложить, потому что он единственный за год не закрылся.
Первогодок с третьего этажа, фамилию не называю, пришел ко мне не за наукой, а за ремонтом. Положил изделие на стол и полкредита рядом. Я объяснил порядок: полкредита это вход в науку, ремонт человек делает сам, при мне, за двадцать минут. Он сказал, что чинить не хочет и не будет, что ему не нужна профессия, ему нужен звонок в шесть, и что он платит те же деньги, а я их не беру, и в чем тогда смысл.
Смысл был в том, что руками я по этому изделию больше не работаю, потому что тогда меня хватит на десять человек в неделю, а этажей четыре и полторы сотни будильников. Я это ему изложил, честно и подробно, потратив минут пять.
Он выслушал, забрал полкредита, забрал будильник и сказал, что понял. Понял он другое. К концу недели по третьему этажу ходила версия, в которой Форк завел на будильниках кормушку, чинить умеет, но не чинит, потому что жадный, а «наука» это способ брать деньги и не делать работу. Версия была стройная, вся из подлинных звеньев, и опровергнуть ее было нечем: обученные с третьего этажа подтверждали, что чинили сами, и этим только подтверждали ее главный пункт.
Я не пошел объясняться. Объясняться было не с кем и незачем: человек не соврал, он изложил случившееся так, как оно выглядело с его стороны, и с его стороны оно так и выглядело. Служба на третьем этаже пошла медленнее, чем на остальных трех, и к концу года разрыв не закрылся. Он и не должен был закрыться. У меня не было для этого товара, а он не покупал никакого другого.
Я в процессе не участвовал. Я в нем присутствовал, как присутствует в работающем механизме чертеж.
Ощущение было новое, и я долго лежал с ним, не засыпая, как лежат с новым звуком в доме, прислушиваясь, откуда он. Всю жизнь я чинил руками. Руки были моей ставкой, моим тарифом, моей подписью. Теперь на четырех этажах подо мной десяток чужих рук подгибал пружины по моей науке, а моих рук в этом не было вовсе, и часы мои в это не списывались, и это работало. Я записал в тетрадь одно слово: «схема». Потом подумал и добавил второе: «работает». Больше в ту ночь ничего не сформулировалось, и я уснул с карандашом в пальцах, как засыпал когда-то на Целине над схемами.
Кафедра топливной автоматики похвалила меня в понедельник.