Страница 41 из 99
Глава 10 Тридцать секунд
Зима в доках начиналась не с мороза. Она начиналась с очереди.
Теплая раздевалка на третьем причале была одна, калорифер в ней был один, и стоял он в углу, у скамьи, на которой помещалось четверо. Из этой арифметики вырастала вся зимняя социальная жизнь доков. Летом человек в доках стоил столько, сколько он поднимал и подписывал. Зимой человек стоил ровно столько, сколько метров оставалось от него до калорифера. Бригадиры сидели на скамье. Слесаря стояли во втором поясе, грелись боком, по очереди, как греют заготовку перед правкой. Сезонные топтались у двери и делали вид, что им и там хорошо. Кадету по этой шкале полагалось место на улице, и я честно отстоял его два дня, пока не сделал то, что делаю со всякой очередью: выучил ее расписание.
У раздевалки было мертвое окно. Двадцать минут между уходом ночной смены и приходом дневной, когда калорифер работал на пустую скамью. В эти двадцать минут я и приходил: первая развозка подавала вниз как раз к ним. Грелся, переодевался, перематывал портянки на стельки Ольды и выходил на мороз раньше, чем очередь успевала выстроиться и указать мне мое место в ней. Через неделю дежурный по раздевалке, дядька с лицом человека, которого назначили сторожить тепло, потому что сам он не мерзнет, стал кивать мне, как своему. Мы оба ценили в людях умение не создавать очередь.
Мороз в тот год встал хозяйственный. Не злой, не рекордный, без героики: просто пришел в середине декабря, разложил вещи и остался. К середине января он уже вел себя в доках, как давно работающий здесь специалист: знал, где у крана суставы, где у шлангов резьба, где у людей лица.
Первым из моего имущества на мороз отреагировал питбой.
Экран у него на холоде запускался с третьей попытки. Не со второй и не с четвертой: с третьей, стабильно, воспроизводимо, как врет зимний прибор по науке Касселя. Первые две попытки экран показывал серую муть и уходил думать. На третьей просыпался и работал как ни в чем не бывало. Внутри все считало без сбоев, я проверял: холод не трогал главного, холод трогал витрину. Но смотреть на серую муть два раза подряд было неприятно, и я стал носить его под курткой, на ремне, поближе к тому теплу, которое у меня зимой оставалось казенным только наполовину.
Грел я его, как греют… слово я вычеркнул раньше, чем оно дописалось. У этого слова были глаза, хвост и совершенно недопустимая эмоциональная нагрузка. Я вычеркнул его, произвел замену по всем правилам технической документации и записал: обеспечивал изделию тепловой режим в пределах эксплуатационных допусков. Изделие под курткой было теплым и молчало. По правилу. На вылеты я ее не брал третий год, и то, что железо при этом висело у меня на ремне в кабине, правила не нарушало: досмотр кабины с досмотром тумбочки у нас не путали, и молчание присутствием не считалось.
Румб вызвал меня в первую же субботу января.
Без торга, без предисловий, даже без «зайди». Просто репродуктор над четвертым причалом откашлялся жестью и произнес мою фамилию с интонацией, с которой зачитывают накладную. Я поднялся к окошку. За стеклом лежала стопка листов, и по толщине стопки я понял, что «Зима близко» из последней осенней субботы было планом производства. Прогнозом погоды оно только притворялось.
— Зимние, — сказал Румб. — До марта. Возьмешь сколько увезешь.
— Увезу сколько дадите.
— Знаю, — сказал Румб, и стопка легла в лоток целиком.
Больше мы условий не обсуждали. Контракт, которого не существовало на бумаге, работал лучше многих существующих: у него не было пунктов, значит, не было и лазеек.
Про зиму у Румба была теория, которую он изложил мне в другую субботу, в порядке исключительной щедрости, через окошко, глядя мимо меня, в график.
— Зимой, — сказал он, — спишут что хочешь: обледенело, усохло, побилось на морозе. Летом не спишешь, летом все на виду. Ходи в зимних.
Я записал теорию в тетрадь. По форме она была шуткой, по содержанию совпадала с реальностью в четырнадцати пунктах из четырнадцати, а такие шутки у меня проходят по разделу рабочих гипотез.
Отдельной строкой в статью расходов вошли рукавицы.
Казенные ватные полагались мне по норме: одна пара на сезон, толщиной с матрас и чувствительностью бортовой брони. Работать в них можно было ломом. Тумблером в них работать было нельзя, а зимний перегон состоит из тумблеров чаще, чем из ломов. В кладовой дока имелись летные, кожаные, на меху, списанные с довольствия лет пять назад и с тех пор лежавшие у кладовщика в том специальном ящике, где лежит все самое нужное, потому и списанное. Кладовщик был человек основательный и просто так не отдавал даже воздух из этого ящика.
— Не положено, — сказал он с удовольствием. — Ты по ведомости грузчик. Грузчику ватные.
— По ведомости грузчик, — согласился я. — А тумблеры на буксире по ведомости кто дергает?
Кладовщик задумался. Ведомость такой должности не знала.
— Значит, так, — решил он. — Ватные получи и распишись, норма есть норма. А эти возьми без расписки. Их нет. Что списано, того нет. А чего нет, то и не мерзнет.
Так я получил вторые в жизни несуществующие перчатки. Первые, такелажные, мне выдали в этих же доках полтора года назад, за починенный вентилятор, с формулировкой «по акту утилизированы, носи то, чего нет», и я тогда думал, что это особенность одного конкретного интенданта. Теперь я видел систему: в Империи все самое нужное проходит по учету небытия.
Перегоны пошли с середины января, серией, как и обещала стопка.
Зимний перегон отличается от летнего, как зимняя вода от летней: состав тот же, агрегатное состояние другое. Все, что летом делалось само, зимой требовало решения. Топливо на морозе плотнело, и стрелка, честная летом, зимой показывала бодрый избыток: я пересчитывал плотность руками, на бумажке, и заправлялся по бумажке, а стрелке кивал. Сопла на холодном старте брали тягу с ленцой, первые импульсы шли длиннее расчетных, и тормозить надо было раньше, чем хочется, ровно на ту ленцу. Смазка в сцепных замках густела до состояния мнения: замок не отказывался работать, но хотел, чтобы его уговаривали. Я не уговаривал. Я приходил за сорок минут до вылета и прогревал замок штатной грелкой, потому что уговоры хороши для людей, а железу положен тепловой режим.