Страница 40 из 99
Борт номер четыре, обидчивый по памятке, я в ноябре взял дважды и оба раза сдал без замечаний: с его сектором я был вежлив второй год, и регулятор, хранивший биографии всех рук, мою биографию хранил в разделе благодарностей. Инструктор практики, листая мой планшет, спросил, почему у меня налет растет быстрее ведомости. Я ответил: параграф. Он посмотрел на меня, как смотрят на человека, сославшегося на устав в споре о погоде, но подписал: с параграфом в этом кампусе спорить не принято, параграф старше нас обоих.
В доки я за осень выбрался четырежды, все по мелким подменам в пределах узла. Румб принимал заявки через окошко, не спускаясь, и выписки выдавал тем же путем: мелкая подмена шла у него по разряду почты. В последнюю осеннюю субботу он задержал мою выписку на лишнюю секунду и выдал вместе с ней два слова:
— Зима близко.
Это была не метеорология. «Зимой приходи» лежало у меня в тетради с сентября, закладкой на будущее, и теперь закладка зашевелилась. Зимние перегоны означали мороз, обледеневшие узлы и часы, которых не бывает летом. Я кивнул. Окошко закрылось. Контракт, которого не существовало на бумаге, был продлен на сезон.
Часы шли лучше денег. К декабрю тетрадь показала восемьдесят пять и одну. Учебные вылеты давали свое по программе, подмены давали сверх, и каждый час ложился на два счета сразу: в адрес и в сотые. Я летал, как работал, и работал, как летал, и разницу между этими двумя глаголами третий курс стер окончательно.
А потом был срез.
Осенний срез рейтинга вывесили в четверг, после обеда. У доски стояло человек пятьдесят: за нашим с Красом зазором кампус следил уже как за казенным имуществом. Мне уступили дорогу. Я прочитал.
Первая строка: Форк. Вторая: Крас. Зазор: ноль ноль три.
Знак сменился. Впервые с первого курса строкой выше стояла моя фамилия, и встала она туда не потому, что я сделал ход. Ходов не было с пятницы у доски нарядов. Она встала туда, потому что шесть часов, не сожженные в войне, улетели в небо и легли в ведомость сотыми. Мир оказался рентабельнее войны, и первый же срез предъявил это с точностью до третьего знака.
Я стоял у доски и снова искал в себе положенное: радость, торжество, хоть что-нибудь из парадного списка. Нашел цифру. Хорошую, честную цифру, заработанную часами, и рядом вторую мысль, уже не парадную: этот знак будет меняться еще, потому что противник умеет считать не хуже и выводы из пятницы сделал те же.
Крас подошел, когда я отходил. Прочитал. Лицо-прибор сняло показания и вернулось к нулям. Он сложил взгляд с листа так же аккуратно, как складывал в пятницу бланк, развернулся и ушел в сторону спортзала, и по спине его нельзя было прочитать ничего, кроме того, что спина держит осанку, а осанка держит спину.
Вечером Марк заполнил пустую строку таблицы. Ноль ноль три, Форк, дата. Дэйв провел в журнале мнений первое чтение вслух: из одиннадцати мнений девять ставили на Краса, и все девять были зачитаны с датами, для истории. Тишина в кубрике стояла воспитательная.
Ночью я не спал дольше обычного. Свист держал нижнюю ноту, кубрик дышал по-зимнему, и я лежал с тетрадью, дописывая день. И там, в конце страницы, сама собой дописалась мысль, которую я не планировал.
Когда-то, давно, на другом краю этой жизни, я выучивался быстрее, чем люди успевали меня невзлюбить. Я тогда считал это шуткой, из тех, что кладут в тетрадь для веса. Теперь, глядя на фанерное табло в темноте, я подумал, что шуткой это не было. Один человек невзлюбил меня быстрее, чем я выучился, успел первым, и мы оба заплатили за его скорость двумя с лишним годами по военному тарифу. А выучились мы в итоге одному и тому же, одновременно, у одной и той же доски нарядов.
Я закрыл тетрадь и еще полежал, слушая свист. Додумывать не стал: мысль была тяжелая, а ночь короткая.
Зима внизу встала на довольствие в середине декабря. Учебное поле переобули в противогололедную крошку, борта по утрам отогревали штатными грелками, и налет пошел зимний, медленный и дорогой, как все зимнее. К солнцевороту тетрадь показала восемьдесят девять и шесть. До девяноста оставалось меньше одного вылета, до адреса пятьдесят с небольшим, и оба числа я держал в голове без напряжения, как держат домашний адрес и служебный.
А последнее слово этой осени сказал не рейтинг, не Румб и не тетрадь.
Был вечер воскресенья. Марк стоял у своего табло с карандашом в руке: он только что обновил какую-то служебную пометку в углу листа. Потом отступил на шаг, посмотрел на две фамилии, на зазор, на таблицу смен знака, и сказал вслух, без выражения, тоном, которым читают прогноз погоды на завтра:
— Ноль ноль три. За год знак сменится еще не раз.
Пауза у него вышла ровно такой длины, чтобы кубрик успел повернуть головы.
— Я посчитал. Вам обоим не понравится.