Страница 37 из 99
Глава 9 Пожар без топлива
Бюджет я пересмотрел до завтрака.
«Учти это в бюджете» прозвучало утром, до построения, и до построения же было учтено. Я сел на койку, открыл тетрадь на странице расходов, которых не видит ни одна бухгалтерия Империи, и переписал распределение. Ночные окна зарядки: было четыре часа, стало шесть. Тяжелые пересчеты: перенести с вечера на глубокую ночь, когда сеть кубрика проседает и питбой все равно не спит. Дневная нагрузка: срезать четверть, дневное пусть считается в фоне, ночное пусть считается всерьез. Внизу страницы я написал «утверждено» и расписался.
В Империи запрос на увеличение довольствия ходит по инстанциям от трех месяцев до бесконечности, и приходит обычно к тому моменту, когда просивший уже переведен, списан или не нуждается. У меня запрос поступил ночью, был рассмотрен лежа и утвержден до каши. Я знал столоначальников, которые за такую скорость прохождения бумаг отдали бы выслугу. Правда, у них по ту сторону бумаги не сидел никто, кто вырос за лето.
Свист над тумбочкой держал новую ноту. Ниже на полтона, ровно, чисто, без претензий. Я послушал ее три ночи и перестал проверять. Машина сказала, что везет больше, чем вчера. Я ответил, что выделяю больше, чем вчера. На этом переговоры сторон были закрыты, протокол подписан, и дом продолжил петь вполголоса, только голос у него за осень стал взрослее.
Дэйв уловил перемену на четвертую ночь.
— Сверчок простыл, — сообщил он утром, натягивая сапог. — Ниже поет. Может, ему теплого молока?
— Ему выделено, — сказал я чистую правду.
Дэйв кивнул с удовлетворением человека, в чьем доме за живностью ухаживают, и на этом ветеринарная часть осени была исчерпана.
А дальше осень пошла тяжелая, и пошла она по всем осям сразу.
Программу третьего курса я описывал уже: ее составляли люди, которые ели что-то не то и хотели поделиться. К ноябрю выяснилось, что делились они от души. Навигация второй ступени доросла до задач, в которых прибор и расчет расходились уже не для тренировки, а всерьез, и преподаватель с видимым удовольствием ставил зачет только тем, кто успевал заметить, которое из двух вранья опаснее. Двигатели третьей ступени перешли от картера к топливной автоматике, и поток, летом заглядывавший в картер, как в собственное будущее, теперь смотрел в регулятор, как в собственное настоящее: мутно и с подозрением. Тактика малых групп выросла до звена. Практика удвоилась еще раз, потому что удваиваться ей было положено по программе, а программа была единственным существом в кампусе, которое никогда не уставало.
И на всем этом, поверх всего этого, лежал курс летных окон. Учебные вылеты третьего курса шли уже не по чайной ложке: по две, по три ложки в неделю, и я брал каждую свою и каждую чужую, до которой дотягивался по правилам. Механика не изменилась с прошлой зимы: пересдачи ставили в летные окна, кадеты с хвостами снимались с вылетов сами, борта пустели, и мои заявления лежали в учебной части стопкой, ровной, как боезапас. Я не отбирал небо у товарищей. Товарищи сдавали его сами, под расписку, и я уже говорил об этом теми же словами, потому что за осень формула не износилась. Хорошие формулы вообще не изнашиваются, изнашиваются только люди, которые ленятся их применять.
Кассель осенью читал у нас раз в неделю, по средам, и тему экипажа, заявленную в сентябре, разворачивал неторопливо, как разворачивают тяжелый груз: с оттяжками. В конце ноября он выдал формулировку, которую я записал дословно, потому что дословность у Касселя была формой щедрости.
— Зимой, — сказал он, — прибор врет с достоинством: стабильно, воспроизводимо, в одну сторону. Человек зимой врет хуже: устал, замерз, хочет в тепло, и поправка у него плавает. Следовательно, зимой надо знать поправку обоих. Кто спросит, к чему это я, тому отвечаю: к экипажу. Лирику по этому предмету у вас примут на других кафедрах.
Поток записал. Я записал дважды: раз в конспект, раз в тетрадь, потому что у меня был прибор, чьи поправки я знал лучше собственных, и числился этот прибор по описи кубрика охлаждающим.
Тетрадь считала. К началу ноября в ней стояло семьдесят восемь и три. Книжка отставала на свои законные копейки, осенние подмены капали в нее пакетами, через выписки, и расхождение двух бухгалтерий больше не тревожило меня даже во сне: механизм пересчета был, параграф знал свое дело, а я знал параграф.
Но у каждого часа этой осени было теперь второе дно, и вот об этом стоит рассказать медленно.
Час всегда был валютой. Час в тетради, час в книжке, час к ста сорока одному: адрес приближался со скоростью, которую я мог измерить и предъявить. Это была старая, понятная экономика. Новая экономика открылась мне в конце октября, когда я сел сводить месяц и обнаружил, что считаю каждый час дважды. Один раз как время в небе. Второй раз как сотые в рейтинге.
Третий курс шел так плотно, что рейтинг стал функцией часов почти напрямую. Каждый вылет тянул за собой оценку практики. Каждая оценка практики весила в годовой ведомости больше, чем весила на втором курсе, потому что программа сместила вес в сторону неба: логично, к выпуску готовили летный состав, а не хористов. Каждая сотая в ведомости была, в свою очередь, производной от того, сколько раз ты пристегнулся и как отработал. Круг замкнулся. Час стал товаром двойного назначения. Я копил его как деньги, а он одновременно работал как оружие.
И вот тут война, которая шла у нас с Красом третий год, встала перед проблемой, которую не решить ни уставом, ни бумагой, ни расписанием.
Я посчитал это вечером, в среду, при лампе. Не потому, что искал повода: просто сводил расходы месяца, а расходы месяца включали подготовку хода. Ход был хороший, выдержанный, в лучших традициях бумажной школы: заявление о добровольном содействии учебной части в сверке летных ведомостей, поданное так, чтобы под сверку легло расписание четвертой группы, а в четвертой группе некоторым людям пришлось бы переносить факультатив. Классика жанра. Устав, бумага, расписание, все по первому пункту, все в рамках листа четвертого от конца.
Я расписал себестоимость. Подготовка: два часа. Исполнение с регистрацией во входящих: час. Сопровождение, потому что бумага без сопровождения дохнет: еще час. Ответный ход противника, по статистике всей войны неизбежный, как осадки: два часа на парирование. Итого шесть часов чистого времени в осень, когда час стоил сотых. До осеннего среза оставался месяц, и месяц этот был расписан до последней вечерней поверки.