Страница 11 из 99
А формула про два экземпляра, моя формула, сказанная однажды в другом месте по другому поводу, жила теперь отдельно от меня, как анекдот, и рассказывали ее с удовольствием, с каким рассказывают чужую мудрость, ставшую общей. Я доел кашу и решил считать это не кражей, а тиражированием. Устав тоже никто не подписывает «по автору».
Вечером напарница, слышавшая столовую вместе со мной, запросила слово.
— По байке. Учетной точности ноль. Герой старше тебя на два курса, выше на голову и целинец только по акценту рассказчика. Прогноз: с каждым пересказом жгут будет разгораться. Раздел прогнозов, восстановленный в должности на одно замечание, сообщает: через год он будет гореть открытым пламенем. Раздел снова уволен.
— За что на этот раз?
— За злорадство.
Во вторник пришло видеопослание от матери.
Смотрел я его в нычке, в тот же вечер, как смотрю всегда: не откладывая, потому что откладывать письма из дома, это занимать у самого себя под грабительский процент. На экране была диспетчерская, какой я ее помню наизусть: пульт, графики смен на стене и табло за материнской спиной, на котором копошились составы. Мать записывала в пересменок, за час сорок до составов, я это знал не по часам на стене, а по ее посадке: так прямо она сидит только тогда, когда впереди смена, а не позади.
Говорила она четыре минуты. Тарифы на воду подняли, на восемь сотых за куб, сказала она об этом, как говорят о погоде: без жалобы, с поправкой на сезон, пересчитала вслух на квартал и закрыла тему. У Сима на разъезде меняли стрелку, три смены шума. Огород стоит, забор стоит, все стоит, что должно стоять. Посередине, между стрелкой и забором, без перехода: «Взрослее стал, по голосу слышно». И дальше про забор, не дав ни мне, ни себе задержаться на этом месте.
А в конце было то, ради чего я смотрю эти послания сразу, а не откладывая. Она сказала: «Работай, сынок», и после этих слов полсекунды смотрела в объектив молча. Кто не знает мою мать, увидит паузу перед выключением записи. Я знаю мою мать. Эти полсекунды, это все, что не проходит у нее по регламенту, весь незадокументированный груз, и провозит она его всегда одним и тем же рейсом, в конце, за подписью «Работай, сынок».
Ответ я записал в тот же вечер, одним дублем. Рассказал про доки и про ставку два восемьдесят пять, ставку она оценит, у нее разряд по оценке ставок. Рассказал про норму налета, восемнадцать часов в год, и предложил ей пересчитать это в ведра воды по новому тарифу, потому что смешное у нас в семье измеряется в ведрах. Про число на последней странице тетради не рассказал. Не потому, что тайна. Потому, что о грузе докладывают, когда он закреплен, а я его пока только принял.
Отправил, выключил, посидел. Напарница молчала тактично, как умеет молчать только она: с присутствием.
А в среду Империя выдала мне наряд, и с этого наряда официально началась осень, которую мне обещали еще у трапа.
Обнаружил я его штатно, в вечернем приказе: наряд по контрольно-пропускному пункту учебного городка, сутки, заступление в четверг. В четверг у меня был летный день, моя очередь на борт, законная, из графика, не подменная. Я перечитал приказ дважды и пошел в комендатуру выяснять, потому что в приказах не ошибаются только те, кто их не читает.
В комендатуре мне выдали основание. Основание было оформлено по регламенту подмены нарядов: кадет первый поменялся с кадетом вторым по семейным обстоятельствам, кадет второй с кадетом третьим по медицинским, а хвост цепочки, оставшийся без исполнителя, закрыли по резервному списку, в котором моя фамилия оказалась первой. Каждая подмена была подписана. Каждая подпись была настоящая. Семейные обстоятельства, я проверил позже, существовали. Медицинские тоже. Цепочка была собрана из подлинных звеньев, и только вся целиком она была фальшивой, потому что складывалась в одну-единственную фигуру: Форк стоит на КПП ровно в те часы, когда его борт идет по кругу с другим кадетом.
Я стоял и читал эту бумагу с чувством, которое обязан задокументировать честно, потому что хроника без честности, это рапорт. Чувств было два, и шли они одновременно, не мешая друг другу. Первое: злость, ровная, рабочая, знакомая. Второе: профессиональное уважение. Чисто сработано. Ни одного нарушения, ни одной подделки, ни одного места, куда можно вставить жалобу. Человек изучил регламент подмены нарядов до резервного списка включительно, выстроил цепочку из трех живых людей и настоящих обстоятельств и подписал мне сутки на КПП чужими руками, не коснувшись пера. Я сам работаю в этом жанре. Я могу оценить чужую школу.
В кубрике на новость отреагировали по специальностям. Марк молча открыл календарь и поставил палочку в левую колонку осадков. Дэйв отложил ложку и предложил решение в своей весовой категории:
— Могу поговорить.
— Не надо.
— Я вежливо.
— Не надо, Дэйв. Он это бумагой делает, бумагой и отвечать. Полезешь кулаками, мне второй наряд, тебе первый. Спасибо. Доедай.
Дэйв вздохнул с облегчением человека, который предложил, как положено, и получил отказ, как надеялся. Мери подняла глаза от подноса, посмотрела на меня две секунды и вынесла заключение:
— Перевес не в его пользу.
И вернулась к каше, не уточнив, какой именно перевес она взвесила. Я решил считать это добрым знаком: весам я доверяю больше, чем прогнозам.