Диггер

— Антон…

— Тихо. Вставай. Одевайся. В подвал.

Через стенку голос Егора, низкий, командный:

— Подъём. По местам.

Три минуты. У нас три минуты.

Я натянул ватник, влез в валенки, схватил шапку. Ксюша рядом одевалась, быстро, молча, и её руки в темноте мелькали, как птицы. Таня за стеной, шуршание одежды, стук ботинок.

— В подвал, — повторил я. — Обе. Сейчас.

— Антон…

— Сейчас.

Я открыл дверь в коридор. Егор уже стоял у входа, одетый, с ружьём в руке. Его лицо в темноте, белое пятно с чёрными провалами глаз.

— Сколько? — спросил я.

— Не знаю. Полкан воет. Значит, много.

Таня и Ксюша прошли мимо нас к лестнице в подвал. Таня молча, сосредоточенно, как на тренировке. Ксюша остановилась на секунду, повернулась ко мне. Её лицо, бледное, напряжённое, с поджатыми губами. Она протянула руку, коснулась моей щеки, быстро, одним движением. Потом развернулась и ушла вниз.

Дверь подвала закрылась. Я задвинул засов.

Вышли на крыльцо. Мороз ударил в лицо, как кулак. Тридцать два градуса, по ощущениям, все сорок. Снег скрипел под ногами, жёсткий, утрамбованный. Небо тёмное, без луны, без звёзд, глухое, как потолок тоннеля. Только на востоке, у самого горизонта, еле заметная серая полоска рассвета.

Полкан надрывался. Его вой разносился по деревне, отражаясь от домов, от леса, от поля. К нему примешивался лай Жучки, тоньше, выше. Два голоса в темноте, два сигнала тревоги.

— По местам, — бросил Егор и шагнул с крыльца.

Я побежал за ним. Снег под ногами, белый, скрипучий. Забор. Калитка. Двор Валентины Петровны. Дальше, к нашей позиции.

Егор занял место за углом нашего дома, у поленницы. Присел на одно колено, положил ружьё на верхний ряд поленьев. Ствол смотрел на дорогу, в сторону завала.

Я присел рядом, за поленницей. Без оружия. В руках топор, тяжёлый, плотницкий, который я схватил у крыльца. Не оружие. Инструмент. Но в руке ощущался увесисто, надёжно, и рукоять, обмотанная бечевой, не скользила в мокрых от пота ладонях.

Глаза привыкали к темноте. Медленно, нехотя, зрачки расширялись, и из чёрного месива проступали контуры. Крыши домов, заборы, деревья, снежные холмы. Дорога, уходящая на юг, к завалу. За завалом, поле. За полем, лес, тёмная стена на фоне серого неба.

И на этой стене, на фоне леса, движение. Не видимое, скорее, угадываемое. Что-то перемещалось в темноте, что-то живое, многоногое, многоголовое.

Потом звук. Мотор. Натужный рёв дизеля, пробивающегося через снег. Тяжёлый, хриплый, перемежающийся скрежетом и лязгом. И второй мотор, тоньше, легче.

— Два, — прошептал Егор. — Две машины.

Звуки приближались. Свет фар. Сначала отблеск, расплывчатое свечение, мечущееся по верхушкам деревьев. Потом лучи, жёлтые, мутные, пробивающие темноту, как два пальца, шарящих по земле. Машины шли по дороге, медленно, тяжело, и снег хрустел под колёсами, как битое стекло.

Первая машина, грузовик. Военный, камуфлированный, с тентом. Краденый, наверное, или брошенный, или отнятый. За ним легковая, внедорожник, тёмный, с включёнными фарами. Обе двигались медленно, километров десять в час, и свет фар скользил по снегу, по деревьям, по заборам, как прожектор.

Грузовик добрался до завала и остановился. Фары упёрлись в переплетение стволов, засыпанных снегом. Мотор продолжал работать, выплёвывая клубы белого пара из выхлопной трубы.

Секунда. Две. Три.

Дверь грузовика открылась. Кто-то вылез, тяжело спрыгнув на снег. Силуэт, тёмный, громоздкий, в объёмной куртке. За ним второй. Третий. Из кузова послышались голоса, приглушённые, матерные.

— Чё за хрень?

Голос, хриплый, грубый, прорезал тишину.

— Деревья, что ли?

— Бурелом.

— Какой бурелом, тут берёзы через дорогу лежат. Кто-то свалил.

— Да ладно, ветром повалило. Тащи пилу.

— Нет у нас пилы.

— Тогда обходи.

Из кузова начали спрыгивать. Я считал. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Ещё двое из внедорожника. Итого, девять. Или десять, если кто-то остался за рулём.

Десять человек. Против наших девяти. Но у них автоматы. Я видел контуры оружия, угловатые силуэты на фоне света фар. АК-74, похоже. Может, другие, в темноте не разобрать. Главное, автоматическое. Против наших трёх охотничьих стволов.

Они столпились у завала, переговариваясь. Один полез через стволы, перекинул ногу, оседлал берёзу, как коня. Замер.

— Проволока, — сказал он. — Тут проволока натянута.

Тишина. Потом другой голос, тише, злее:

— Засада. Нас ждут.

Мгновение. Всё изменилось в одно мгновение. Фигуры у завала перестали быть толпой и стали группой. Рассыпались, пригнулись, оружие поднялось. Движения быстрые, привычные. Не новички. Люди, которые знали, что делать, когда чуют ловушку.

— Фёдор, — прошептал Егор. — Давай.

Фёдор услышал. Или решил сам. Карабин выстрелил. Звук, сухой, хлёсткий, расколол тишину пополам и покатился эхом по деревне, по полю, по лесу. Вспышка от ствола, оранжевый цветок, распустившийся и погасший.

Человек на берёзе дёрнулся и упал. Не назад, а вперёд, через ствол, лицом в снег. Тело ударилось глухо, и снежная пыль поднялась облачком.

Крик. Мат. Очередь из автомата, длинная, захлёбывающаяся, веером по деревне. Пули защёлкали по стенам, по заборам, по поленницам. Я вжался в снег за поленницей и почувствовал, как щепки от поленьев посыпались мне на спину.

— Лежать!

Голос Егора, резкий, командный.

— Голову вниз!

Михалыч ответил со своей позиции. Двустволка грохнула, двумя стволами, и звук оказался совсем другим, чем у карабина. Низкий, утробный, как удар кувалды. Картечь ударила по грузовику, и я услышал, как лопнуло стекло, как металл загудел от попаданий.

Ответный огонь. Очередь, ещё одна, ещё. Трассеры прочертили темноту, красные линии, ломающиеся о стены и рикошетящие в небо. Пули свистели над головой, тонко, злобно, как осы, и каждый свист заканчивался ударом, глухим или звонким, в зависимости от того, во что попадал.

Егор поднялся на колено и выстрелил. Ружьё дёрнулось, приклад ударил в плечо, гильза звякнула о замёрзшую землю. Перезарядил. Выстрелил снова.

Я лежал за поленницей и чувствовал, как холод снега пробирается сквозь ватник, сквозь свитер, сквозь майку, добирается до кожи. Топор в руке. Бесполезный топор против автоматов. Зачем я его взял? Что я буду с ним делать?

Стрельба стихла на несколько секунд. Потом возобновилась, но реже, прицельнее. Одиночные выстрелы. Они перестали палить веером и стали бить по позициям. Пуля ударила в полено над моей головой, и кора брызнула мне в лицо. Я откатился вправо, прижался к стене дома.

— Обходят, — крикнул Егор. — Слева, через двор!

Я повернул голову. Слева, за забором Валентины Петровны, мелькнули тени. Две фигуры, перебегающие от укрытия к укрытию. Они шли в обход, пытаясь зайти нам во фланг.

— Степан! — разнёсся голос Егора.

Степан выскочил из-за сарая, как медведь из берлоги. Его огромное тело, закутанное в тулуп, метнулось к забору. В руках, не топор. Лом. Стальной лом, который он раздобыл где-то при подготовке. Он перемахнул через забор, одним движением, как будто забор сантиметров двадцать, а не метр с лишним.

Звук удара. Глухой, мясной. Крик, короткий, оборвавшийся. Ещё один удар. Тишина.