Диггер

Он замолчал на пару секунд.

— Вопросы? — наконец спросил брат.

— У меня, — поднял руку Фёдор. — Собаки. У меня Полкан, у Петра Жучка. Привяжем на ночь у дороги. Они чужака за полкилометра учуют.

— Хорошо. Это хорошо. Привязывайте. Главное, чтобы не замёрзли.

— И ещё, — помедлил Фёдор. — Силки. Могу натянуть проволоку поперёк дороги, за деревьями. Низко, на уровне голени. В темноте не увидят. Споткнутся.

Егор посмотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Делайте.

На следующий день мы начали готовиться. Свалили две берёзы поперёк дороги, метрах в ста от первых домов. Деревья легли крест-накрест, образовав завал. Присыпали снегом, чтобы издалека выглядело как естественный бурелом. За завалом Фёдор натянул проволоку, три ряда, на высоте двадцати, сорока и шестидесяти сантиметров от земли. Проволоку присыпал снегом. Издалека незаметно.

Позиции определили чётко. Фёдор, лучший стрелок, с карабином, за поленницей у своего сарая, в тридцати метрах от завала. Прямой обстрел дороги. Михалыч, с двустволкой, от угла дома Валентины Петровны, с другой стороны дороги. Перекрёстный огонь. Егор, с ружьём, от нашего дома, чуть дальше, с фланга. Если пройдут мимо завала, попадут под его обстрел.

Степан и его сыновья заготовили кирпичи, выломав их из полуразрушенной печи в одном из пустых домов. Сложили на крыше сарая, рядом с позицией Фёдора. Не оружие, но с трёхметровой высоты кирпич в голову, аргумент серьёзный.

Пётр проверил северный выход, тропу через огороды к речке. Расчистил её, утоптал снег, отметил вешками в темноте. Если придётся отступать, каждая секунда на счету.

Я занимался подвалом. Спустился, осмотрел стены, потолок, пол. Каменная кладка, старая, но крепкая. Площадь, метров пятнадцать квадратных. Низкий потолок, так что приходилось пригибаться. Второй выход через погреб, узкий лаз, ведущий в сарай. Из сарая, через заднюю дверь, двор, потом огород, потом тропа к речке.

Я натаскал в подвал одеяла, воду, свечи. Положил нож у входа. Проверил, что лаз в погреб проходим. Пролез сам, вылез в сарае, вернулся. Нормально.

Ксюша смотрела, как я работаю. Стояла у лестницы в подвал и смотрела, и её глаза, голубые, серьёзные, следили за каждым моим движением.

Она спустилась ниже, и я почувствовал запах её волос, в который примешался аромат морозной хвои и мыла. В подвале было сыро, стены плакали холодными каплями, которые застывали на полу ледяными бугорками. Ксюша взяла одно из одеял и начала тщательно расправлять его на лавке, стараясь создать хоть какое-то подобие уюта в этом каменном мешке.

— Ты думаешь, они действительно придут? — тихо спросила она, не глядя на меня.

— Егор уверен в этом, — остановился я, опираясь на лопату, — а он редко ошибается в таких вещах. Лучше подготовиться и зря прождать, чем проснуться от того, что в доме чужие люди.

Ксюша выпрямилась. Её лицо в тусклом свете единственной свечи казалось восковым. Она подошла ближе и положила руку мне на грудь, туда, где под курткой быстро билось сердце.

— Я боюсь не за себя, Антон. Я боюсь за то, какими мы станем после этого. Мы ведь уже не те люди, что приехали сюда в октябре. Ты теперь постоянно сжимаешь кулаки. Этот холод, он не только на улице, он забирается внутрь.

— Мы просто хотим выжить, Ксюша. Это естественное желание.

— Выжить любой ценой? — грустно улыбнулась она. — Ладно. Я принесу из кухни сухари и теплую одежду для детей. Если придется сидеть здесь долго, нужно, чтобы им было чем заняться.

Я смотрел, как она поднимается по лестнице, и чувствовал, как внутри меня растет тяжелый ком. Она была права, мы менялись, становясь жестче, суше, равнодушнее к чужой боли, сосредоточившись только на своем маленьком круге света.

Вечером мы со Степаном таскали кирпичи, и каждый кирпич казался мне вехой на пути к окончательному превращению в солдата этой странной, нелепой войны. Мороз крепчал, и звезды на небе высыпали колючими искрами, холодными и безразличными к нашим земным заботам. Мы работали до тех пор, пока руки не перестали слушаться, а дыхание не начало вырываться из груди со свистом.

— Антон, — произнесла Ксения тем же вечером.

— Да?

— Ты будешь осторожен?

— Буду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она кивнула. Потом занялась делами. Работала молча, сосредоточенно, и её руки, тонкие, с потрескавшейся от холода кожей, двигались быстро и точно.

Три дня мы готовились. Тренировались занимать позиции по тревоге. Егор засекал время, от момента, когда Полкан залаял, до момента, когда все на местах. Первый раз, двенадцать минут. Суета, путаница, столкновения в темноте. Второй раз, восемь минут. Третий, пять. Четвёртый, три с половиной.

— Три, — сказал Егор. — Нужно три минуты. Быстрее не получится. Значит, собаки должны дать нам хотя бы пять минут предупреждения.

Фёдор пообещал, что Полкан учует за десять минут. Старый пёс, дворняга с примесью овчарки, с рваным ухом и мутными глазами, обладал чутьём, которое Фёдор называл «звериным». «Полкан медведя за километр чуял. Человека, тем более».

Я спал урывками. Каждый шорох за окном поднимал меня, как пружину. Ветер в трубе, скрип дерева, хруст снега под лапой пробежавшего зайца, всё превращалось в сигнал тревоги, и я лежал, уставившись в потолок, слушая темноту, пока сердце не замедлялось и глаза не закрывались снова.

Ксюша рядом спала крепче. Или притворялась, что спит. Иногда, в темноте, я чувствовал, как её рука находит мою под одеялом и сжимает. Быстро, молча. Потом разжимает. Потом сжимает снова.

В ту последнюю ночь перед нападением сон не шел совсем. Я лежал, прислушиваясь к звукам дома, к тому, как потрескивают остывающие бревна стен, как где-то в углу скребется мышь, ищущая остатки тепла. Время тянулось томительно, превращаясь в густой кисель, в котором застревали все мысли. Я вспоминал нашу квартиру в городе, мягкий диван, свет торшера, шум машин за окном, и все это казалось картинками из чужой, давно забытой книги. Реальностью был только этот ледяной воздух, запах немытых тел и ожидание неизбежного.

Я встал, стараясь не разбудить Ксюшу, и подошел к окну. На стекле мороз нарисовал причудливые узоры, напоминающие папоротники или перья сказочных птиц. Я продышал небольшое пятнышко и прильнул к нему глазом. Деревня спала, утопая в сугробах, и только на окраине, у дороги, едва заметно двигалась тень дежурного. Это был Михалыч. Я узнал его по характерной походке и длинному карабину за плечом. Он остановился, посмотрел в сторону леса, и в его движении было много усталости.

Я вернулся в постель, но стоило мне закрыть глаза, как перед ними начали всплывать картины возможного будущего. Я видел горящие дома, слышал крики и грохот выстрелов. Страх был не резким, а каким-то тупым, ноющим. Он поселился где-то под ребрами и пульсировал в такт пульсу. Я пытался молиться, но слова не складывались в предложения, и я просто повторял про себя имена близких, словно заклинание, способное защитить их от пуль.

Они пришли на четвёртый день. Третье декабря, раннее утро, без четверти пять.

Полкан залаял первым. Не обычный лай, отрывистый, предупреждающий, а длинный, захлёбывающийся вой, который перешёл в рычание и снова в вой. Жучка подхватила, тонким, визгливым голосом. Два пса, в унисон, раздирая предрассветную тишину.

Я проснулся мгновенно. Не так, как просыпаешься от будильника, медленно, нехотя, выплывая из сна. А рывком, как будто кто-то дёрнул за верёвку, привязанную к позвоночнику. Тело село в кровати раньше, чем мозг осознал, что происходит. Рядом Ксюша, её глаза открыты, широко, и в темноте блестят белки.