Диггер

— У них есть лидер? — спросил он, глядя на Михалыча в упор.

— Говорят, есть какой-то тип по кличке Седой, — кивнул Михалыч, — бывший конвойный или что-то в этом роде. Знает порядок, знает, как людей строить. У него дисциплина железная. Никто без команды не дернется. Это и пугает больше всего. Это не банда мародеров, это маленькая армия, которая хочет жрать и греться.

— Если у них есть порядок, значит, они будут проводить разведку, — задумчиво потер подбородок Егор, — не попрутся всей толпой в незнакомое место. Сначала посмотрят, сколько нас, есть ли оружие, насколько мы злые.

Михалыч тяжело вздохнул. Его плечи поникли под тяжестью этой новости.

— Нас они уже срисовали, я уверен. Тот человек на холме неделю назад, помнишь? Я еще думал, что охотник из местных. Теперь понимаю, что он прикидывал, сколько дымов над крышами идет. Считал нас, как баранов перед убоем.

— Может быть.

— Да. Зима. Жрать нечего. Когда жрать нечего, люди перестают быть людьми. Ты это знаешь, сержант.

Егор знал. Я видел это по тому, как изменилось его лицо. Не выражение, а текстура. Кожа натянулась, как на барабане, и под ней проступили мышцы, скулы, желваки. Лицо человека, который перестал надеяться на лучшее и начал готовиться к худшему.

В тот вечер, после ухода Михалыча, Егор собрал всех мужчин деревни в нашем доме. Девять человек, включая нас с ним. Михалыч. Степан, мужчина из Электростали, крепкий, лет сорока пяти, бывший сварщик, с руками, которыми можно гнуть арматуру. Его сыновья, Костя и Лёша, восемнадцать и шестнадцать лет. Фёдор, местный, семидесятилетний, сухой, жилистый, охотник с пятидесятилетним стажем. Виктор, беженец, тихий мужик лет пятидесяти, бывший инженер, с мягкими руками и близорукими глазами за толстыми стёклами очков. И Пётр, ещё один местный, молчаливый, кряжистый, работавший когда-то лесником.

Девять мужчин в тёплой кухне, освещённой огнём из открытой печной дверцы. Пар от дыхания. Запах сырых валенок и сигарет.

— Значит, так, — начал Егор, стоя у стены, скрестив руки. — Все слышали про Хохлово. Двадцать километров от нас. Две-три деревни между. Если они идут по округе, мы следующие. Может, через неделю, может, через день. Может, не придут вообще. Но рассчитывать на это глупо.

— А на что рассчитывать? — спросил Виктор, и его голос, тихий, немного виноватый, как у человека, который сам понимает бессмысленность своего вопроса, прозвучал в тишине кухни неожиданно громко.

— На себя, — ответил Егор. — Военные в Коврове есть, но их мало, и они прикрывают город, а не деревни. Сюда помощь не придёт. Если придут те, кто сжёг Хохлово, мы должны их встретить.

— Встретить чем? — покачал головой Михалыч. — У нас три ружья. У них автоматы. Встретить. Ага.

— У них автоматы, — согласился Егор. — Но у нас территория. Мы знаем каждый угол, каждый забор, каждый сугроб. Они приедут по дороге, потому что по полю через сугробы машина не пройдёт. Дорога одна, с юга. Если мы контролируем дорогу, мы контролируем подход.

— А если они пешком? Через лес? — спросил Фёдор.

— По колено в снегу? По тридцатиградусному морозу? Можно. Но не группой в двадцать человек. Двое-трое, разведка, может быть. Основная масса поедет на машинах.

Егор достал из-за печи лист фанеры, на котором маркером нарисовал план деревни. Пятнадцать прямоугольников, обозначающих дома. Линия дороги, входящая с юга и уходящая на север. Лес с запада и востока. Поле на юге. Речка с севера.

— Дорога входит сюда, — ткнул он пальцем. — Между домами Валентины Петровны и Фёдора. Ширина проезда метров шесть. Если перегородить, машина не пройдёт.

— Чем перегородить? — спросил Степан.

— Деревья. Свалим две берёзы поперёк дороги, перед въездом. Засыплем снегом. Пока они будут разбираться, мы занимаем позиции.

— Позиции, — хмыкнул Михалыч. — С тремя ружьями. Против калашей.

— С тремя ружьями и преимуществом обороны. Стрелять будут трое. Фёдор, вы и я. Фёдор с карабином, у дороги, за сараем. Вы, Михалыч, с двустволкой, от дома Валентины Петровны. Я с ружьём, от нашего дома, с фланга.

— А остальные?

— Остальные, поддержка. Степан с топором, у забора. Костя и Лёша, на крышах, с кирпичами. Пётр, у северного выхода, следит, чтобы не обошли. Антон. Ты со мной.

— А я? — спросил Виктор.

— Вы, Виктор, в подвале. С женщинами и детьми.

Виктор не обиделся. Кивнул. Его руки, мягкие, инженерные, не предназначенные для того, что предстояло, лежали на коленях, и он смотрел на них, как будто извиняясь за их бесполезность.

— Женщины и дети прячутся в подвале нашего дома, — продолжил Егор. — Он самый глубокий, стены каменные, есть второй выход через погреб. Если что пойдёт не так, уходите через погреб и в лес, на север, к речке. Там по льду на ту сторону, и в лес. Точка сбора, охотничья избушка Фёдора. Фёдор, покажете дорогу.

— Покажу, — подтвердил Фёдор. — Завтра же и покажу. Всем.

— Хорошо. Завтра начинаем готовиться. Валим деревья. Распределяем позиции. Каждый учит свой сектор.

— Сектор, — повторил Михалыч. — Ты говоришь, как будто мы батальон.

— Нас девять мужиков, три ствола и десять топоров. Не батальон. Но если каждый будет на своём месте, шанс есть.

— А если их тридцать?

— Если тридцать, мы продержимся, пока женщины уйдут. Потом отходим сами. Задача не победить. Задача выжить.

Тишина. Печь потрескивала. Огонь бросал оранжевые тени на стены, и девять мужских лиц, освещённых этим огнём, как это не звучало бы пафосно, казались высеченными из камня. Разных пород, разных текстур, но одинаково неподвижных.

Степан поднял голову, его взгляд остановился на плане.

— А что, если они не остановятся у завала? — спросил он. — Если они просто спрыгнут с машин и начнут поливать из автоматов всё, что движется? Стены у нас деревянные, пуля шьет их насквозь.

— Для этого мы укрепим позиции, — ответил Егор, — завтра притащим мешки с песком из карьера, если он не промерз до основания. Обложим углы домов, создадим брустверы. Главное не стоять в полный рост.

— У меня есть идея насчет бутылок, — подал голос Виктор, — в гараже у Михалыча осталось немного бензина и отработка. Можем сделать зажигательные смеси. Не для того, чтобы сжечь машины, а чтобы создать световую завесу. Если перед ними будет стена огня, целиться им станет труднее.

Мужчины зашумели, обсуждая предложение. В этом шуме не было паники, только сухой расчет людей, которым нечего терять. Фёдор, старый охотник, выплюнул на пол окурок и вытер губы рукавом.

— Я свой карабин знаю, как свои пять пальцев. Со ста метров в глаз белке попаду. Но ночью, а если ещё метель, это все лотерея. Егор прав, надо их подпустить ближе. Чтобы каждый выстрел был в цель. У нас патронов кот наплакал. На затяжной бой не хватит.

Я смотрел на их лица, освещенные неровным пламенем печи, и видел, как в этих людях просыпается что-то первобытное. Виктор, который еще неделю назад рассуждал о чертежах и сопромате, теперь прикидывал пропорции горючей смеси. Степан проверял заточку своего топора, пробуя лезвие большим пальцем. Мы переставали быть беженцами и выживальщиками, мы превращались в гарнизон крепости, у которой не было имени.

— Мы не будем ждать их на улице, — продолжал Егор, — каждый дом станет точкой опоры. Если они прорвутся к центру деревни, мы будем бить из окон, из чердаков. Сделаем так, чтобы каждый шаг давался им кровью.