Диггер

Степан появился из-за забора, тяжело дыша. Лом в его руке потемнел. Он посмотрел на Егора, кивнул. Вернулся на позицию.

Стрельба продолжалась. Фёдор стрелял из-за поленницы, методично, одиночными, как на охоте. Каждый выстрел, пауза, перезарядка. Каждый выстрел, цель. Я слышал, как пули его карабина щёлкали по металлу грузовика, по деревьям, по снегу. Попадал ли он, я не знал. Темнота и расстояние превращали бой в хаос звуков. Выстрелы, крики, свист пуль, скрежет, треск.

Потом с крыши сарая полетели кирпичи. Костя и Лёша, сыновья Степана, швыряли их вниз, в темноту, и кирпичи ударялись о снег, о дерево, о что-то мягкое. Один раз послышался вскрик, и я понял, что попали.

Ответная очередь по крыше. Пули пробили шифер, и я слышал, как осколки посыпались внутри сарая. Лёша вскрикнул.

— Лёша! — раздался голос Степана, рвущийся.

— Нормально! Руку задело!

— Вниз! Оба вниз!

Парни скатились с крыши. Лёша зажимал левое предплечье, и между его пальцами проступало тёмное. Костя тащил его за собой, пригибаясь.

Егор выстрелил. Перезарядил. Выстрелил.

— Егор, — подполз я к нему. — Что делать?

Он посмотрел на меня. Его лицо, освещённое отблесками выстрелов, казалось высеченным из льда. Белое, неподвижное, с горящими глазами.

— Держи фланг. Если полезут через двор, не пускай. Топором, руками, чем угодно.

Я кивнул. Отполз обратно к стене. Встал на колено. Топор в руке. Руки дрожали, и я сжал рукоять сильнее, до боли в пальцах, и дрожь утихла. Не исчезла, а перешла внутрь, в живот, в грудь, в горло.

Я смотрел в темноту двора и ждал.

Время остановилось. Или растянулось, как резина. Каждая секунда длилась час. Звуки приходили издалека, как сквозь вату. Выстрелы, крики, лай Полкана, который продолжал надрываться где-то у дороги.

Потом во дворе появилась тень. Тёмная фигура, перебегающая от дерева к сараю. Низко пригнувшись, автомат прижат к груди.

Моё тело среагировало раньше мозга. Я встал из-за угла дома и шагнул навстречу. Тень повернулась. Я увидел лицо, белое пятно в темноте, раскрытый рот, блеск глаз. Автомат дёрнулся, поднимаясь.

Я ударил.

Топор описал дугу и вошёл в плечо. Не в голову, не в грудь, в плечо. Хруст кости, тихое бульканье, которое собиралось перерасти в вопль.

Лезвие вошло глубоко, рассекая ватник и дробя ключицу, и я почувствовал это сопротивление кости всем телом, от кончиков пальцев до самого позвоночника. Человек передо мной издал странный звук. Не крик, а скорее свистящий выдох, и его автомат выпал из рук, исчезая в рыхлом снегу. Вблизи он пах табаком, чесноком и потом. Его лицо, искаженное гримасой боли, оказалось совсем молодым, почти детским, и это осознание ударило меня сильнее, чем если бы он выстрелил в упор.

Второй удар я наносил уже не рассуждая, повинуясь какому-то древнему инстинкту выживания, который требовал довести дело до конца. Тяжелая сталь опустилась на его голову, и звук лопнувшего черепа напомнил мне хруст перезревшего арбуза. Я не отвел глаз. Я смотрел, как он оседает, как его ноги сучат по снегу в последней конвульсии, оставляя глубокие борозды. Кровь была горячей. Я прекрасно видел, как над ней поднимается пар в морозном воздухе, окрашивая белый наст в жуткий, пульсирующий багровый цвет.

Я замер, стоя над ним, и мир вокруг перестал существовать. Не было стрельбы, не было Егора, не было деревни. Был только я, этот мертвец и тяжесть топора в моей руке, который вдруг стал непомерно тяжелым. Мое сознание зафиксировало каждую мелочь. Оторванную пуговицу на его куртке, грязную полоску кожи на шее, блеск металла автомата в сугробе. Я почувствовал, как внутри меня что-то окончательно сломалось, какая-то тонкая перегородка, отделявшая цивилизованного человека от существа, способного на убийство.

— Антон, забирай автомат! — пробился крик Егора сквозь пелену в моей голове, возвращая меня в реальность.

Я нагнулся, мои пальцы коснулись еще теплой руки убитого, и я резко отдернул их, словно обжегся. Затем, пересилив тошноту, я схватил холодный металл оружия. Автомат оказался скользким от крови, и я вытер его о подол куртки убитого, не осознавая, что делаю. В этот момент я почувствовал не раскаяние, а странную, ледяную пустоту. Этот человек пришел, чтобы убить нас, чтобы забрать наш хлеб и наше тепло, и я просто устранил препятствие. Так мыслил зверь, и этот зверь теперь жил внутри меня, ухмыляясь из темноты.

— Сюда! — протянул руку Егор. Я перебросил ему автомат. Он поймал, передёрнул затвор, присел за поленницу.

Теперь у нас четыре ствола. И один из них автоматический.

Егор открыл огонь. Не очередями, одиночными, каждый выстрел прицельный. Автомат стучал коротко, сухо, и от каждого выстрела дёргался, как живой. Брат прижимал его к поленнице и стрелял, стрелял, стрелял.

У завала закричали. Не от боли, от ярости. Голоса, несколько, перекрикивающие друг друга. Потом мотор грузовика взревел, и фары, те, что ещё горели, качнулись назад. Грузовик пятился. Задние колёса буксовали в снегу, выбрасывая комья. Внедорожник завёлся тоже, развернулся, едва не завалившись в канаву.

Они уходили.

Фёдор выстрелил ещё раз. Карабин сухо щёлкнул, и я услышал, как пуля ударила в борт грузовика, звонко, как колокол. Грузовик взревел и покатился прочь, набирая скорость. Внедорожник за ним. Фары метались по снегу, по деревьям, по полю. Потом удалились, потом превратились в точки, потом погасли.

Тишина.

Не сразу. Сначала ещё заливался Полкан, захлёбываясь лаем. Потом и он замолк. Тишина навалилась, оглушающая, плотная, как вата. В ней, как в воде, тонули все звуки. Хруст снега, тяжёлое дыхание.

Я опустил топор. Руки тряслись. Не дрожали, а именно тряслись, крупно, неконтролируемо. Я положил топор на снег и сжал кулаки. Разжал. Сжал. Тряска не унималась.

— Антон.

Голос Егора.

— Ты цел?

— Цел.

— Иди сюда.

Я подошёл. Егор стоял у поленницы, автомат в руках, ствол направлен в землю. Его лицо не изменилось. Та же маска, тот же лёд. Только руки, заметил я, чуть подрагивали на цевье. Чуть. Едва заметно.

— Все целы? — крикнул он в темноту.

— Цел, — отозвался Михалыч.

— Цел, — Фёдор.

— Цел, — Пётр, с северной стороны.

— Лёшку зацепило, — послышался голос Степана. — Рука. Кость цела, мясо. Перевяжем.

— Остальные?

Тишина. Все отозвались.

— Женщины, — произнёс я. — Надо сказать.

— Иди. Скажи, что можно выходить.

Я побежал к дому. Открыл дверь. Коридор. Лестница в подвал. Отодвинул засов, спустился.

Свечи горели. Жёлтый свет мерцал на каменных стенах, на лицах женщин, на детских глазах. Ксюша сидела у дальней стены, обняв дочку Фёдора, десятилетнюю Настю. Таня рядом, прямая, бледная, с нераспечатанной бутылкой воды в руках. Валентина Петровна стояла у входа с двустволкой, которую ей оставил Михалыч перед тем, как занять позицию. Жена Степана, Марина, обнимала жену Виктора, обе тряслись.

Ксюша увидела меня и вскочила. Настя отпустила её и прижалась к стене.

— Всё, — сказал я. — Уехали. Можно выходить.

Ксюша подошла ко мне. Посмотрела в глаза. Потом перевела взгляд на мои руки. Я посмотрел тоже. На правой ладони, на костяшках, кровь. Не моя. Того человека, которого я ударил топором. Кровь замёрзла и потемнела, и казалась ржавчиной.