Диггер

— Значит, из Москвы, — произнёс он, и это звучало не как вопрос, а как приговор.

— Из Москвы, — подтвердил Егор.

— По подземке?

— По подземке, по коллекторам, по тоннелям. Пятнадцать километров под землёй. Потом по поверхности ещё двадцать.

Степаныч помолчал, пожевал губами.

— Работать умеете?

— Научимся.

— Научитесь. Тут иначе нельзя. Кто не работает, тот не ест. Закон простой, старше любой конституции.

Он развернулся и ушёл. Но на следующий день принёс ведро молока и десяток яиц. Поставил у крыльца, ничего не сказал и снова ушёл. Так началось наше принятие в деревню, молча, без церемоний, через молоко и яйца.

Николай Петрович и Зинаида Ивановна оказались бесценными. Им за семьдесят обоим, но они знали вещи, которые мы, городские, не знали и не могли знать. Как засолить капусту. Как хранить картошку, чтобы не сгнила. Как определить по дыму из трубы, правильно ли горит печка. Как заткнуть щели в окнах, чтобы не дуло. Маленькие, простые знания, которые в прежнем мире казались ненужным деревенским фольклором, а в новом стали вопросом выживания.

Зинаида Ивановна полюбила Ксению. Может, потому что у неё не было дочери, а Ксения, со своей мягкостью, с готовностью учиться, с привычкой слушать, заполнила эту пустоту. Я видел, как они сидят у Зинаиды Ивановны на кухне, и старуха учит Ксению месить тесто, показывая грубыми, артритными пальцами, как правильно складывать, как давить, как переворачивать. Ксения повторяла, сосредоточенно, с тем же упрямством, с которым шла по тоннелям на стёртых ногах.

— Ладони мягкие, — ворчала Зинаида Ивановна. — Городские руки, непривычные. Ничего, через месяц затвердеют.

— Через месяц? — переспрашивала Ксения.

— Через месяц. Или через два.

Мы не говорили о прошлом. Не потому что запретили себе, а потому что слова не находились. Иногда, по вечерам, когда огонь в печке трещал и тени плясали по стенам, Егор замирал, глядя в одну точку, и я знал, о чём он думает. О маме. Об отце. О Москве. О жизни, которая осталась по ту сторону рассвета, когда мы спустились в метро с фонарями и рюкзаками ради развлечения, ради адреналина, ради того, чтобы почувствовать себя немного другими. Мы стали другими. Только не так, как планировали.

Ксения. Она лежала рядом со мной, на узкой кровати, под тяжёлым ватным одеялом, найденным в шкафу, и дышала ровно, спокойно. Её тело, худое, горячее, прижималось к моему, и я чувствовал каждый вдох, каждое движение, каждое сонное подрагивание. Мы не обсуждали, что между нами. Не вешали ярлыков, не произносили слов, которые произносят в нормальной жизни. Нормальной жизни больше не существовало. Существовала эта комната, эта кровать, это одеяло, это тепло и эта тишина.

Иногда ночью она просыпалась и лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Я знал, что она думает о сестре, о родителях. О Новосибирске, которого больше нет. Я протягивал руку, находил её ладонь, сжимал. Она сжимала в ответ. Мы лежали так, не разговаривая, и темнота вокруг казалась чуть менее враждебной.

А где-то через две недели после нашего приезда, Ксения рассказала мне о «Чёрной пантере». Сама, без моих вопросов. Говорила тихо, глядя в стену, пока я колол дрова у сарая. Она сидела на крыльце, подтянув больную ногу.

— Я танцевала, — произнесла она. — На сцене. Приватные танцы иногда, да. Но дальше танцев не заходило. Деньги нужны, стипендия копеечная, родители… Родителям самим еле хватало. Я не стыжусь. Просто хочу, чтобы ты знал.

Я вогнал топор в полено. Оно раскололось с сухим треском.

— Я знаю, — ответил я.

— Знаешь? Откуда?

— Просто знаю.

Она помолчала. Потом спросила:

— И тебе всё равно?

Я поставил следующее полено на колоду. Замахнулся. Ударил. Треск.

— Мне не всё равно. Мне важно, что ты здесь. Что ты жива. Что ты рядом.

Я не повернулся. Продолжал колоть. Но слышал, как она встала и ушла в дом, и что-то в её шагах изменилось, стало легче, словно она сбросила с плеч не мою куртку, а что-то тяжелее. В конце концов, это просто танцы.

***

Ноябрь перевалил за середину. Температура упала ещё ниже. Утром лужи промерзали насквозь, земля звенела под ногами. Печку топили с утра до ночи, дрова уходили быстро. Егор подсчитал запас и нахмурился.

— До весны не хватит. Нужно валить деревья.

— Нужно, так нужно.

Мы с ним уходили в лесополосу за деревней и пилили. Двуручная пила, найденная в сарае Степаныча, тяжёлая, тупая, выматывала за час. Но деревья падали, мы распиливали их на чурки, кололи, складывали. Монотонная, изнуряющая работа, от которой болели руки, спина, всё тело. Но она давала результат. Поленница у стены дома росла.

Новости становились тревожнее. По радио передавали обрывочные сводки о «мародёрских группах» на дорогах. Банды, сколоченные из отчаявшихся, из уголовников, из просто потерявших рассудок. Грабили деревни, нападали на беженцев, отбирали еду, топливо, тёплую одежду. Один раз Степаныч рассказал, понизив голос, что в соседней деревне, километрах в пятнадцати, ночью вынесли три дома. Забрали всё. Продукты, одежду, инструменты. Хозяев избили, одного тяжело. Женщин попользовали.

Егор выслушал, переглянулся со мной. В тот же вечер мы с ним и Вадимом, отцом двоих детей, организовали ночное дежурство. По очереди, по два часа, ходили вокруг деревни с фонарём и топором. Не бог весть какая оборона, но хоть что-то.

Степаныч достал из сейфа охотничье ружьё, двустволку, и коробку патронов.

— Отцовское, — пояснил он. — Берите, если надо.

Егор взял. Проверил, смазал, зарядил. Повесил на стену в сенях.

Слухи множились. Где-то на севере, в Тверской области, банда в тридцать человек захватила деревню и объявила её своей территорией. Где-то под Рязанью расстреляли колонну беженцев и забрали грузовик с продовольствием. Где-то военный патруль столкнулся с вооружённой группой и потерял двоих. Правда это или нет, я не знал. Слухи в мире без интернета распространяются как вирус, искажаясь, обрастая деталями, пугая.

Однажды, через две недели после нашего приезда, слухи материализовались. Не здесь, не в Ладыжино, а в соседней деревне, Покровской, в семи километрах по просёлочной дороге. Туда забрела группа, шестеро мужиков, по виду городские, в грязных куртках, с рюкзаками и какими-то инструментами. Попросились на ночлег. Хозяйка дома, одинокая бабка, пустила. Ночью они ушли, прихватив с собой всё, что нашли. Еду из погреба, инструменты из сарая, одеяла, валенки. Бабку заперли в чулане, привязав к трубе. Нашли её только на следующий день, когда соседка забеспокоилась.

Степаныч рассказал нам об этом вечером, сидя у нашей печки с кружкой кипятка. Говорил медленно, тяжело, подбирая слова, как подбирают тяжёлые камни для кладки.

— Бабка жива, но в себя не пришла.

— Нужно организовать охрану, — произнёс Егор.

— Я об этом и говорю, — кивнул Степаныч. — У нас двенадцать домов, мужиков трудоспособных, считая тебя и Антона и Вадима, четверо. Ночное дежурство по двое, через ночь. Ружьё одно, моё. Топоры есть. Вилы.

— Вилы, — повторил Егор.

— А что? Вилы, оружие не хуже штыка, если знать, как держать.

Егор посмотрел на меня. Я кивнул. Мы оба понимали, что четверо мужиков с ружьём и вилами против организованной банды, это не оборона, а самоубийство. Но выбора не существовало. Уехать некуда, спрятаться негде. Деревня стояла на открытом холме, видная со всех сторон. Либо защищаем, либо теряем.