Диггер

Егор обнял её.

— Ты уже научилась. Тот суп, что варила на прошлой недели, из пакетиков, был лучшим супом в моей жизни.

— Это был не суп. Это была горячая вода с приправой и макаронами.

— Тем более.

Они засмеялись. Тихо, устало, но засмеялись. Первый смех за двое суток. Он прозвучал странно в пустом доме, среди пыли и паутины, как цветок, пробившийся сквозь бетон. Неуместный, хрупкий и оттого бесценный.

Ксения улыбнулась, глядя на них. Потом повернулась ко мне и положила голову мне на плечо, привычным, уже ставшим своим жестом.

— Антон, — произнесла она.

— М?

— Мне нравится этот дом.

Я посмотрел на стены, на потрескавшуюся побелку, на кривой подоконник, на засохшую герань.

— Мне тоже.

Мы сидели у печки, и огонь горел, и тепло заполняло дом, и за окном серело небо, и ветер шелестел в голых ветвях, и где-то далеко-далеко, в семнадцати часах подземного пути и ста сорока километрах дороги, лежал город, который когда-то назывался Москвой.

А здесь, в маленькой деревне, в бревенчатом доме, начиналась новая жизнь. Не лучшая, не худшая. Просто другая. Единственная, которая у нас осталась.

Егор и Таня заняли дальнюю комнату, ту, что побольше, с окном на лес. Я с Ксенией расположился во второй, поменьше, с окном на дорогу. Это произошло само собой, без обсуждения. Я поставил рюкзак у стены, и мы посмотрели друг на друга, и не было нужды что-то проговаривать.

Первые дни ушли на выживание в буквальном смысле. Дрова. Егор и я пилили и кололи с утра до вечера, наполняя поленницу у стены. Вода. Колодец глубокий, вода чистая, без привкуса. Еда. Картошка с огорода, консервы из разорённого сельского магазинчика в трёх километрах, где мы обнаружили нетронутые запасы круп, соли и подсолнечного масла. Позже наладили обмен с фермером, Степанычем, который держал кур и козу. Молоко, яйца, иногда мясо, в обмен на работу, починить забор, наколоть дров, помочь с крышей сарая.

Дом, в котором мы поселились, видимо, когда-то принадлежал какому-то учителю. Об этом говорили полки, забитые пожелтевшими книгами, старый глобус с трещиной на месте океана и аккуратные стопки тетрадей в шкафу. На стенах висели выцветшие фотографии людей в летних шляпах. Они улыбались, махали руками в камеру и выглядели невероятно счастливыми в своем неведении о грядущем конце.

Печка стала сердцем нашего маленького убежища. Она требовала постоянного внимания. Её нужно было чистить от сажи, подкармливать дровами и ласково уговаривать, когда она начинала дымить. Таня научилась управляться с ухватами. Её руки стали грубыми, ногти потемнели, но она не жаловалась, а лишь иногда по вечерам подолгу смотрела на свои ладони, словно вспоминая, какими они были раньше.

— Знаешь, я сегодня нашла в подвале банку варенья, — проговорила она однажды, выставляя на стол сокровище, покрытое слоем пыли, — земляничное, домашнее. На этикетке написано «две тысячи двадцать четвертый год».

Мы ели это варенье по чайной ложке, смакуя каждый грамм сахара и аромат лета, которое больше никогда не вернется в эти края в прежнем виде. Ксения читала вслух те самые книги с полок. Голос её звучал нежно и ровно. Он помогал нам забыть о том, что происходит за окном, где небо продолжало наливаться свинцом, а птицы давно перестали петь.

— В этой книге написано, что люди всегда выживали, — говорила она, закрывая очередной том, — даже когда падали империи и горели города, кто-то оставался, чтобы посадить зерно и построить новый дом.

Егор в это время обычно точил ножи или чинил одежду. Мы все стали частью одного механизма, где каждый знал свою роль и понимал, что малейший сбой может привести к катастрофе, потому что помощи ждать было неоткуда.

Погода менялась. Октябрь перешёл в ноябрь, и небо не просветлело. Солнце не показывалось неделями. Облачность висела низко, плотная, серо-жёлтая, с каким-то нездоровым оттенком, напоминающим старый синяк. Температура падала быстрее обычного. Заморозки начались на две недели раньше срока. К началу ноября земля промёрзла, лужи покрылись коркой льда, не тающей до полудня. Старожилы качали головами: не бывало такого в октябре, не бывало.

Ядерная зима. Я читал об этом в книгах, смотрел документалки. Пыль и сажа, поднятые в стратосферу ядерными взрывами, блокируют солнечный свет. Температура падает. Урожаи гибнут. Зима приходит раньше и длится дольше. Теория, которая стала практикой.

Новости доходили обрывками. Степаныч держал старый приёмник, ламповый, доставшийся от отца. По вечерам мы собирались у него в избе, и он крутил ручку настройки, выуживая из эфира голоса.

Правительство эвакуировано. Куда, не уточнялось.

«Где-то на Урале» — так говорили.

Военное положение по всей территории. Крупные города, пострадавшие от ударов, объявлены зонами отчуждения. Эвакуация продолжается, но транспорта не хватает, людей, не хватает, всего, не хватает. Призывы сохранять спокойствие. Обещания помощи. Частоты менялись, голоса обрывались, и мы сидели в тишине, глядя на мерцающую шкалу приёмника, как на икону.

Из обрывков складывалась картина, мозаичная, неполная, пугающая. Радиоактивное заражение накрыло обширные территории, Московскую, Ленинградскую, Новосибирскую области. Зоны отчуждения расширялись. Люди уходили, бежали, ползли, кто как мог. Дороги забиты. Мосты перекрыты. Военные пропускные пункты, очереди, документы, которых ни у кого нет.

А тут ещё китайцы активизировались внезапно. Сражение произошло в каком-то посёлке Северном, Красноярского края, кажется. Пользуясь моментом,«партнёры» попытались захватить себе землю, но не получилось. Отбили.

А ещё один раз поймали передачу на английском. Егор перевёл, так как его английский лучше моего. Восточное побережье США, тотальное разрушение от Бостона до Вашингтона. Федеральное правительство, предположительно, на Аляске. Базы НАТО в Европе, выведены из строя. Лондон, Берлин, частичные разрушения. Голос диктора, мужской, усталый, монотонный, перечислял города и цифры, как бухгалтер, зачитывающий отчёт. Потом связь оборвалась, и из динамика полился белый шум.

Люди в деревне жили. Не существовали, а именно жили, в том базовом, корневом смысле, который скрывается за словом. Добывали еду, грели дома, чинили то, что сломалось, помогали друг другу. Степаныч делился молоком и яйцами. Пожилая пара, Николай Петрович и Зинаида Ивановна, приносили солёные огурцы из подвала, банками, щедро, не считая. Семья с двумя детьми, Вадим и Оля, делились сахаром и мукой, у них оказался запас, предусмотрительно привезённый из посёлка.

Мы отрабатывали. Егор, с его армейским опытом и руками, способными починить что угодно, стал неофициальным мастером деревни. Чинил крыши, восстанавливал заборы, ладил петли на дверях. Я помогал, учился, перенимал. Таня взяла на себя кухню. Она варила супы, пекла лепёшки, растягивала скудные запасы с изобретательностью, на которую я не считал раньше её способной. Ксения, несмотря на ногу, которая заживала медленно и плохо, помогала Зинаиде Ивановне. На ней стирка, уборка, работа по дому.

Вообще, стоит сказать, что деревенские приняли нас не сразу. Первые дни смотрели настороженно, с тем осторожным недоверием, которое свойственно людям, пережившим катастрофу и научившимся видеть в каждом чужаке потенциальную угрозу. Степаныч, мужик основательный, с цепким взглядом, пришёл к нам на второй день и стоял у калитки, разглядывая нас, как покупатель разглядывает товар.