Диггер

— Порядок с карабином, — пробормотала Таня.

— Другого порядка сейчас нет.

Мы ехали. Серпухов остался позади, и дорога пошла через холмистую местность, вдоль реки, названия которой я не знал. Берега заросшие, ивы свесились к воде. Река текла, серая, медленная, безразличная к тому, что творилось на её берегах. Вода не знала о ядерной войне. Она просто текла, как текла тысячу лет назад и будет течь ещё тысячу.

На мосту через реку «буханка» чуть не застряла. Мост, деревянный, старый, затрещал под тяжестью машины, и Петрович проехал его на полном газу, не останавливаясь, не раздумывая. Доски прогнулись, одна хрустнула и провалилась, но мы проскочили. За мостом Петрович остановился и вышел. Посмотрел назад, на мост.

— Повезло, — произнёс он. — Ещё бы чуток, и рухнули бы.

— Можно подумать, у тебя был выбор, — заметил Егор.

— Не было. Поэтому и повезло.

Последние километры до Тарусы тянулись мучительно. Дорога петляла, поднималась на холмы, спускалась в низины. Лес по сторонам стоял тёмный, молчаливый, неприветливый. Ни птиц, ни белок. Только ветер шелестел в сухой листве, оставшейся на дубах, и этот шелест был единственным живым звуком в мёртвом пейзаже.

В одном месте дорогу перебежала лиса. Рыжая, худая, с облезшим хвостом. Она выскочила из кустов прямо перед «буханкой». Петрович затормозил, и лиса на секунду замерла в свете фар, уставившись на нас жёлтыми глазами. Потом метнулась в лес и исчезла.

— Живая, — удивлённо произнёс Петрович. — Лиса. Живая.

— Животные выживут, — произнёс Егор. — Они адаптивнее нас. У них нет ипотеки и офисных кресел.

Таня хмыкнула, и это был первый звук, похожий на смех, который я слышал от неё за это время.

Таруса осталась позади. Водитель высадил нас на окраине, у поворота на деревню Ладыжино. Несколько домов вдоль просёлочной дороги, пруд, лесополоса на холме. Мужик махнул рукой и укатил дальше, к своей даче, к своей жизни, к своему спасению.

Мы стояли и смотрели, как «буханка» удаляется по грунтовке, подпрыгивая на кочках. Тарахтенье мотора затихало, растворяясь в тишине. Потом стихло совсем.

Тишина. Настоящая, деревенская, от которой звенит в ушах. Ни моторов, ни сирен, ни голосов толпы. Только ветер в голых ветвях, и далеко, очень далеко, крик петуха. Живой петух. Живая деревня.

Я стоял на просёлочной дороге, в грязных берцах, в чужой армейской кофте, без куртки, с рюкзаком на плечах и перебинтованными руками. Рядом Ксения, в моей куртке, с забинтованной ногой, в промокших кедах. Егор, осунувшийся, с синевой под глазами, но по-прежнему прямой, собранный. Таня, маленькая, хрупкая, в грязной куртке, с красными руками и растрёпанными волосами.

Четверо. Вчера нас было четырнадцать. Теперь четверо.

Я посмотрел на деревню. Дома, маленькие, бревенчатые, с покосившимися заборами и дымящими трубами. Огороды, голые, промёрзшие. Сараи, поленницы. Колодец с воротом, журавль над прудом. Картинка из учебника краеведения, из другой эпохи, из другого века.

Воздух здесь пах иначе. Не гарью, не пеплом, не смертью. Землёй. Мокрой, осенней, живой землёй. Дымом из печных труб, берёзовым и еловым. Навозом от чьего-то хлева. Простые, грубые, честные запахи, от которых на глаза навернулись слёзы, потому что они означали одно. Жизнь. Здесь ещё жили. Здесь ещё топили печи и кормили скотину. Здесь ещё было «нормально». То старое, потерянное «нормально», по которому тосковали все мы.

Ксения подошла ко мне, взяла за руку. Я сжал её пальцы, холодные, тонкие.

— Тихо тут, — прошептала она.

— Да.

— Красиво.

Я посмотрел на серое небо, на голые деревья, на промёрзшую грязь просёлочной дороги. Красиво? Может быть. Красота была в самом факте существования этого места, в том, что оно стоит, не тронутое ударной волной, не выжженное огнём, не заражённое радиацией. Стоит и ждёт. Ждёт нас, может быть.

Егор вскинул рюкзак на плечо.

— Пошли.

— Куда? — спросила Таня, оглядываясь.

Егор прищурился, оценивая деревню.

— Ищем крышу.

— Здесь?

— Нет. Только не возле дороги.

***

Прошли недели. Три, может четыре. Я перестал точно считать дни, потому что дни потеряли привычные ориентиры, без телефона, без интернета, без новостных лент время измерялось иначе. Рассвет, полдень, закат. Пасмурно, дождь, сухо. Понедельник или четверг, без разницы. Календарь стал ненужной роскошью, как галстук или запонки.

Деревня Ладыжино. Двенадцать домов, из которых жилых осталось пять. Остальные стояли пустыми. Заколоченные окна, заросшие участки, покосившиеся заборы. Дачники уехали или не приехали. Местных жителей осталось мало. Три пожилые пары, одинокий мужик-фермер с малолетними детьми и семья, также с двумя отпрысками, перебравшаяся из посёлка за неделю до удара. Повезло.

Мы заняли пустой дом на краю деревни. Бревенчатый, старый, но крепкий, с печкой, колодцем во дворе и огородом, заросшим, запущенным, но с остатками картошки в земле, которую мы выкопали в первый же день. Замок на двери Егор сбил молотком, найденным в сарае. Внутри две комнаты, кухня, сени. Мебель простая. Кровати, стол, стулья, шкаф. Пыль, паутина, запах нежилого. Но крыша цела, стены держат тепло, печка работает.

Первый вечер в доме я запомню навсегда. Мы вошли, осмотрелись, открыли окна, чтобы проветрить, и пока Егор возился с печкой, пытаясь разжечь, я обошёл комнаты. Пыль лежала толстым слоем. На подоконнике стояла засохшая герань в горшке, бурая, мёртвая, с осыпавшимися листьями. На стене тикали часы, ходики, с гирьками на цепочке. Остановились. Я машинально потянул за гирьку, и часы вдруг ожили, затикали, и маятник качнулся, и кукушка за дверцей шевельнулась, но не выскочила. Может, тоже засохла.

Таня нашла в шкафу постельное бельё, пожелтевшее, но чистое. Расстелила на кроватях, взбила подушки, набитые перьями, мягкие и комковатые. Ксения протёрла стол, стулья, полки мокрой тряпкой, найденной у рукомойника. Рукомойник, кстати, работал. Алюминиевый бачок над раковиной, наполнять нужно вручную, из колодца.

Егор справился с печкой. Не сразу. Дымоход забился, и первые полчаса дым шёл в комнату, мы кашляли, открывали дверь, махали полотенцами. Потом Егор залез на крышу, прочистил трубу какой-то палкой, и тяга наладилась. Огонь загудел, печка нагрелась, и по дому поплыло тепло, медленно, как патока, заполняя углы, прогоняя сырость.

Мы сидели вчетвером у печки, на полу, прижавшись друг к другу, и молчали. Огонь плясал за чугунной дверцей, отбрасывая оранжевые блики на стены. Тени шевелились, как живые, и в этих тенях мне мерещились силуэты тех, кого мы оставили. Жила, сухой и прямой, уходящий в темноту тоннеля. Крот, с рюкзаком на плечах. Мартынов, красный, с блестящей залысиной, стоящий на станции среди тысячи людей. Маленькая Даша в жёлтых сапожках. Дима, зашагавший по шоссе в сторону Тулы. Ирина с Кириллом. Михаил и Лёня. Анатолий в армейских носках.

Все они ушли. Каждый в свою сторону, каждый навстречу своей судьбе. А мы остались здесь, в бревенчатом доме на краю деревни, у печки, которая наконец-то начала греть.

Таня первой заговорила.

— Знаете, о чём я думаю?

— О чём? — спросил Егор.

— О том, что я впервые в жизни рада, что не умею готовить. Потому что теперь придётся научиться, и это будет занятие. Настоящее, полезное, конкретное. Не как в офисе, где ты целый день перекладываешь файлы из папки в папку и называешь это работой.