Диггер

Двор с телами. Пятеро. Лежали у подъезда, в разных позах, словно застигнутые врасплох. Один в трусах и майке. Голые ноги белели в сумерках. Женщина в пальто поверх нижнего белья, волосы разметались по асфальту. Трое мужчин, одетых, обутых, но неподвижных.

Жила прошёл мимо, не замедлив шаг. Крот тоже. Егор отвернулся. Дима теперь нёс Дашу, взяв у матери, лицом к своей груди, закрывая ей обзор.

Я смотрел. Заставлял себя смотреть. Не из мазохизма, не из любопытства. Из какого-то болезненного чувства долга. Если я жив, а они нет, то хотя бы запомнить их лица. Хотя бы знать, что они существовали. Глупо, конечно.

Ксения не смотрела. Уткнулась лбом в моё плечо и шла, ориентируясь только по моему шагу. Я чувствовал, как вздрагивает её тело при каждом выдохе.

Мы прошли шесть или семь дворов. Жила остановился в арке между домами, замерил фон.

— Ноль-пять. Чуть выросло. Продолжаем.

Через арку мы вышли на широкую улицу. Шесть полос, разделительная, тротуары. Открытое пространство. Жила поморщился.

— Бегом, — скомандовал он. — Кто не может бежать, быстрый шаг. Крот, помоги с женщиной.

Крот кивнул, подхватил мать подростка с другой стороны, и они с Кириллом повели её через улицу. Я потащил Ксению. Она цеплялась за мою шею, прыгая на одной ноге. Анатолий бежал, спотыкаясь в тесных ботинках, и лицо его кривилось от боли при каждом ударе подошвы об асфальт. Дима бежал с Дашей на руках.

Мы пересекли улицу и нырнули в следующий двор. Здесь я заметил кое-что новое. Следы. Свежие следы на припорошённом пеплом асфальте. Много. Десятки ног. Люди проходили здесь совсем недавно. Следы вели на юго-запад, в том же направлении, что и наш маршрут. Кто-то ещё уходил из города. Группа, большая, может, несколько десятков. Дети тоже. Среди больших отпечатков виднелись маленькие.

— Народ двигается, — заметил Крот. — Не мы одни умные.

— Умные, — хмыкнул Жила. — Посмотрим. Если они идут по открытой дороге, ума там немного.

Мы продолжали двигаться дворами, но следы на асфальте становились всё отчётливее, и вскоре мы стали замечать другие признаки. Брошенные вещи, пустые бутылки, обрывок полиэтиленового пакета на ветке куста. Люди шли и бросали то, что не могли нести.

Жила замерил фон.

— Ноль-четыре. Упало. Ветер сменился. Хорошо.

Мы прошли ещё два квартала. Картина менялась. Дома стояли целее, стёкла выбиты не все, некоторые окна оставались целыми, лишь покрытые трещинами. Деревья сломаны меньше. Ударная волна ослабла на расстоянии. Один тополь стоял почти прямо, и лишь верхние ветки обломаны. На лавочке во дворе лежал раскрытый зонт, целёхонький, чёрный, с деревянной ручкой. Нелепая деталь, словно кто-то готовился к обычному осеннему дождю.

Под ногами, помимо стекла, начали попадаться странные предметы. Обгоревшие страницы из детских альбомов, чьи-то фотографии, ключи, выпавшие из карманов бегущих. Я увидел на асфальте раскрытый паспорт, страницы которого вяло перелистывал ветер. На фото улыбалась молодая девушка с короткой стрижкой. Теперь ее лицо было засыпано серой крошкой бетона.

— Посмотри, — указала Ксения на витрину бывшего цветочного магазина.

Внутри, за треснувшим стеклом, в больших вазах все еще стояли розы. Красные, белые, желтые. Удивительно, но они казались живыми в этом мертвом мире, их лепестки сохранили сочность, хотя пол вокруг был усыпан осколками и землей из опрокинутых горшков. Эта вспышка цвета в сером городе казалась галлюцинацией, чем-то неуместным и пугающим.

— Скоро завянут, — пробормотал Анатолий.

Он шел уже совсем тяжело.

— Без света и нормального воздуха все завянет.

Мы прошли мимо небольшого продуктового магазина, в ветрине которого стоял мужчина и ел, глядя на нас. В одной руке находился батон, а в другой, то ли колбаса, то ли что-то ещё.

— Голод придет быстрее, чем лучевая болезнь, — негромко произнес Крот.

Внезапно сверху донесся грохот. В одной из девятиэтажек обрушилась балконная плита. Она рухнула вниз, подняв облако пыли и с металлическим звоном ударившись о крышу припаркованного внизу автомобиля. Мы все инстинктивно пригнулись, закрывая головы руками.

— Твою мать! — рявкнул КРот.

— Спокойно, — скомандовал Жила, хотя его рука тоже заметно дрогнула. — Дома начинают сыпаться, держитесь подальше от стен, идите по центру проездов.

Запах гари здесь стал более специфическим. К нему примешивался сладковатый, тошнотворный душок разложения, который обычно появляется в мясных лавках, оставленных без электричества. Но я понимал, что в городе с многомиллионным населением этот запах скоро станет единственным доминирующим.

Мы ускорились, стараясь не задерживаться на открытых участках. Ксения теперь почти висела на мне.

На детской площадке скрипели качели. Ветер раскачивал их, и скрип металла о металл казался голосом, тоненьким, жалобным, просящим.

Между кварталами, в тёмном проулке, нас ждала ещё одна встреча.

Трое парней, молодых, лет по двадцать пять, в спортивных костюмах и кроссовках. Они стояли у мёртвого «Лексуса», пытаясь чем-то поддеть багажник. Один ковырял замок отвёрткой, двое стояли на стрёме. Когда мы появились из-за угла, «стрёмщики» развернулись к нам, и в руке одного блеснул нож, а второй сжимал пневматику.

— Проходите, — бросил тот, что с ножом, хриплым голосом, агрессивно. — Не ваше дело.

— Мы и не лезем, — ответил Жила, не замедляя шаг.

Мы прошли мимо, и я почувствовал их взгляды на спине, цепкие, оценивающие. Они провожали нас, не двигаясь, и только когда мы свернули за угол, я услышал, как возобновился скрежет отвёртки по металлу.

— Машину вскрывают, — тихо произнёс Михаил. — Зачем? Она же мёртвая. Электроника выжжена.

— В багажнике могут быть вещи, — ответил Лёня. — Инструменты, запаска, аптечка. Может, канистра с бензином. Бензин скоро станет валютой.

— Уже стал, — заметил Жила.

Мы шли, и я думал о том, как быстро переключается человеческий мозг. Утром эти парни, возможно, сидели в офисе, пили кофе из автомата, обсуждали футбол. Вечером они вскрывают чужие машины, вооружённые битами и ножами. Не потому что плохие. Потому что мир, в котором существовали правила, исчез, и новый мир ещё не придумал свои. В зазоре между старыми правилами и новыми человек превращается в то, чем был всегда, в животное, которое ищет еду, убежище и безопасность. А кто-то и в хищника.

Через квартал мы услышали выстрел. Далёкий, глухой, одиночный. Откуда-то с северо-востока, со стороны центра. Потом ещё один, ближе. И ещё.

Жила поднял руку.

— Стоим. Слушаем.

Мы замерли. Тишина, нарушаемая далёким гулом пожаров и скрипом ветра. Потом ещё выстрел, отчётливее. И крик, короткий, оборвавшийся.

— Стреляют, — произнёс Крот очевидное.

— Далеко? — спросил Егор.

— Кварталов пять, может шесть. Не к нам.

— Пока не к нам, — поправил Дима. — Ускоряемся.

Мы ускорились. Не бежали, но шли быстрым, нервным шагом, оглядываясь на каждый звук. Выстрелы больше не повторялись, но их эхо продолжало звенеть в моей голове, как звенит будильник после того, как его выключили. Напоминание. Предупреждение. Обещание того, что ещё впереди.

Мы вышли к небольшому скверу. Лавочки, кусты, фонарный столб с разбитым плафоном. Жила остановился и поднял руку.

— Привал. Десять минут.