Диггер

Мы расселись. Я опустил Ксению на лавочку, и она вытянула ногу, поморщившись. Бинт на пятке снова промок, но на этот раз не водой, а сукровицей. Мозоль лопнула.

Я присел перед ней, размотал бинт. Кожа содрана до мяса, розовая, влажная, с налипшими волокнами ткани. Ксения зашипела.

— Надо промыть, — проговорил я.

«Главное, чтобы не произошло заражение».

Но свои мысли я вслух не озвучил. Незачем пугать человека. Да и не только Ксению, а и других, кто шагал.

— Чем ты собираешься?

Я открыл бутылку воды, плеснул на рану. Она дёрнула ступнёй, стиснув зубы.

— Тише, тише.

— Легко тебе говорить.

Я перебинтовал заново, плотнее, подложив под бинт кусок ткани, оторванный от подола моей футболки.

— Ещё кусок футболки, — заметила Ксения. — Скоро ты останешься без одежды.

— Переживу. У меня ещё майка под низом.

— В октябре?

— Переживу. В крайнем случае забегу в магазин, возьму что-нибудь.

Она смотрела на меня, пока я бинтовал, и в её взгляде мешалось столько всего, что я не рисковал его расшифровывать. Боль. Усталость. Нежность. Вина. Всё сразу, как краски на палитре, не смешанные, положенные рядом.

Я отвернулся, закончив.

— Всё, вроде.

Я выпрямился, отряхнул колени. Холод пробирал до костей. Октябрьская ночь, футболка с оторванными рукавами и низом, ветер с привкусом пепла. Гусиная кожа покрыла руки от запястий до плеч. Я потёр предплечья, пытаясь разогнать кровь.

— Антон, — позвал Дима.

Он стоял рядом, расстёгивая куртку камуфляжа. Под курткой оказалась тёплая флисовая кофта, тёмно-зелёная, армейская. Он стянул её и протянул мне.

— Надень. У меня куртка тёплая.

— А ты?

— Я привык. В армии в минус двадцать стояли. Это октябрь, ерунда.

Я взял кофту. Тёплая, мягкая. Натянул через голову. Рукава чуть короткие, Дима пониже ростом, но в целом нормально. Тепло обхватило тело, и я выдохнул, чувствуя, как расслабляются сведённые холодом мышцы.

— Спасибо, Дима.

— Не за что. Ты свою куртку отдал. — Значит, и тебе положено.

Простая логика. Солдатская арифметика, где каждый считает не только свои ресурсы, но и ресурсы товарища. Я кивнул. Кофта грела, и мне стало немного легче, не только физически, но и внутренне, как будто чужая забота, маленькая, практичная, без лишних слов, залатала дырку, которую я не замечал.

Егор сидел на соседней лавочке, обнимая Таню. Она молчала, уставившись в землю. По её щекам текли слёзы, медленно, без всхлипов, просто текли, как вода из неплотно закрытого крана. Егор гладил её по голове и молчал.

Жила проверил дозиметр. Посмотрел на экран. Убрал. Достал снова, посмотрел ещё раз.

— Ноль-три, — сообщил он. — Падает. Ветер гонит облако на восток, от нас. Если продолжится, дойдём нормально.

Мне нужно было сделать кое-что. Уже давно нужно, но я откладывал, потому что вроде как не до того, потому что мир рушился и люди умирали, и заниматься собственными мелкими потребностями казалось стыдным. Но организм не интересовался моральными дилеммами. Он хотел пить, есть, спать и справить нужду. Последнее стало неотложным.

Я отошёл за кусты, на край сквера. Темнота, тишина, только далёкий гул пожаров. Стоял, глядя на багровый горизонт, и думал о странности происходящего. Мир закончился, а мочевой пузырь функционирует по расписанию. Биология не считается с геополитикой.

Вернулся. Ксения сидела на лавочке, подтянув колени, и жевала крекер. Маленькие кусочки, медленно, тщательно. Каждый крекер она разламывала на четыре части и ела по одной, растягивая. Разумно. Неизвестно, когда будет следующая еда.

Я сел рядом, достал свой крекер. Сухой, солёный, безвкусный. Но желудок принял его с благодарностью, отозвавшись урчанием, таким громким, что Ксения повернула голову.

— Извини, — пробормотал я.

— Ничего. У меня так же.

Мы жевали молча, сидя на лавочке в сквере мёртвого города, под небом, которое тлело.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросила она, не поворачивая головы.

— О чём?

— О том, что я ещё вчера злилась на подругу. Она взяла мой фен и не вернула. Фен, Антон. Я злилась из-за фена. А сейчас подруга, возможно, мертва, и фен расплавился вместе с общежитием, и мне так стыдно за ту злость, что хочется кричать.

— Не кричи. Сбережём силы.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. Все мы злились из-за ерунды. Все. Я ругался с братом из-за того, кто будет мыть посуду. Ругался с девушкой из-за того, что забыл позвонить. Ругался с преподавателем из-за двойки на зачёте. Теперь это всё, пыль. Меньше пыли. Атомы.

— Атомы, — повторила она. — Забавно. Мир превратился в атомы, и наши проблемы тоже.

Мы помолчали. Крекеры кончились. Я открыл бутылку воды, сделал два глотка, протянул ей. Она выпила, вернула. Бутылка стала на треть легче.

— Антон.

— Да?

— Если мы выберемся… если всё каким-то чудом наладится… ты думаешь, мы будем помнить эту ночь?

— Каждую секунду, — ответил я, и это было правдой.

Крот грыз сухарь, сидя на земле, привалившись к фонарному столбу. Жевал медленно, методично, как механизм.

Анатолий пялился в пустоту. Лена сидела рядом, держа Дашу на коленях. Девочка уснула, свернувшись в клубок. Жёлтые сапожки торчали из-под полы материной куртки.

Мать подростка, Ирина, я услышал её имя, когда Дима тихо позвал:«Ирина Сергеевна, выпейте воды», лежала на лавочке, вытянув распухшую ногу. Лицо серое, измождённое, с синими тенями под глазами. Но сами глаза открыты, и в них упрямство. Твёрдое, несгибаемое, материнское.

Сам же Дима сидел на корточках, прислонившись к дереву. Закрыл глаза. Дышал ровно. Отдыхал, как обученный, используя каждую секунду привала для восстановления.

Тощий в очках лежал на траве, раскинув руки. Грудная клетка ходила ходуном. Хрипы стали громче. Его брат сидел рядом, положив руку ему на живот.

— Лёнь, ты как?

— Задыхаюсь.

— Опять астма?

— Ингалятор дома остался. На тумбочке. Рядом с будильником.

Голос у тощего, Лёни, тонкий, свистящий, с паузами между словами.

— Может, в аптеке найдём по дороге, — пробормотал коренастый.

— Может.

Я запомнил: аптека. Если попадётся, то нужен ингалятор. Я не знал точно, какой, но запомнил.

Привал кончился. Мы поднялись и пошли дальше.

Следующие несколько кварталов тянулись довольно однообразно. Дворы, арки, проулки. Однообразие нарушалось деталями, от которых хотелось зажмуриться и бежать.

Пожар в многоэтажке. Три верхних этажа двенадцатиэтажного дома горели. Огонь выбивался из пустых оконных проёмов, языки пламени лизали фасад. Внизу, у подъезда, валялся различный хлам. Мебель, коробки, одежда. Люди выбрасывали из окон, пытаясь спасти, или просто в панике кидали вниз всё подряд. Рядом лежал матрас, двуспальный, цветастый, как клумба.

На парковке около торгового центра стояли машины, штук тридцать. Все мёртвые. Одна «Газель», грузовая, с надписью «Свежие овощи» на борту, накренилась. Задние колёса провалились в яму, которой раньше не существовало. Асфальт просел, обнажив трубы водопровода.

Мы нашли аптеку. Точнее, то, что от неё осталось. Витрина разбита, дверь сорвана с петель. Внутри бардак. Полки опрокинуты, упаковки рассыпаны. Кто-то уже побывал здесь, но не всё взял. Жила кивнул, и мы с Кротом вошли.