Диггер

— Нормально, — сказала она, прежде чем я спросил.

— Давай руку.

Я протянул ладонь. Она взяла. Её пальцы обхватили мою руку, и я почувствовал, как они дрожат, мелко, непрерывно. Не от холода. От напряжения. Или от страха. Или от всего сразу.

Мы пошли дальше. Рука в руке. Я вёл её через шпалы, подсвечивая фонарём дорогу, и её шаг выровнялся, стал увереннее. Я чувствовал её ладонь в своей, маленькую, холодную, с тонкими пальцами, и обещал себе отпустить, как только пройдём опасный участок. Обещал. И знал, что не отпущу.

Впереди показалась вода. Затопленный участок, о котором предупреждал Жилин. Фонари высветили тёмную поверхность, неподвижную, матовую, похожую на чёрное стекло. Вода заполняла тоннель от стены до стены, и в ней отражались лучи, дробясь и мерцая.

Жилин вошёл первым. По колено, по бедро. Остановился, посветил вперёд.

— Глубже, чем утром. Прибыло. По пояс, местами выше. Идём цепочкой, держимся за кабели на стене. Не торопимся.

Егор вошёл следующим. Таня за ним, держась за его руку. Вода поднялась ей до пояса, и она коротко вздохнула, стиснув зубы. Мать с подростком, оба молча, сосредоточенно. Военный, двое мужчин.

Ксения остановилась у кромки воды.

— Холодная? — спросила она.

— Да.

— Ладно.

Она шагнула. Вода плеснула, обхватив её ноги, и я увидел, как её тело дёрнулось от холода, как напряглись плечи, как сжались челюсти. Но она не остановилась. Шла вперёд, придерживаясь за кабельный короб одной рукой. Другой держала мою руку.

Я шёл рядом. Вода добралась до пояса и забралась выше, до нижних рёбер. Ледяная, тяжёлая. Она давила на тело со всех сторон, замедляя движения, делая каждый шаг усилием. Дно тоннеля под ногами скользкое, покрытое чем-то илистым. Я ступал осторожно, проверяя каждый шаг, и вёл Ксению за собой.

— Осторожно. Тут порог под водой.

— Чувствую.

Она перешагнула. Вода качнулась и плеснула ей на грудь. Ксения зашипела сквозь зубы, но не остановилась.

Под мутной поверхностью скрывалось невидимое дно, усеянное кусками битого кирпича, ржавыми болтами и мотками старой проволоки. Каждый новый шаг требовал невероятной концентрации и осторожности. Я нащупывал путь ботинком, убеждался в прочности опоры и только затем плавно тянул Ксению за собой. Холодная вода безжалостно обжигала кожу тысячами невидимых ледяных игл, превращая нижнюю часть тела в нечувствительный онемевший обрубок. В воздухе витал густой запах застоявшейся ржавчины и машинного масла.

— Дыши глубже, — тихо посоветовал я, стараясь придать голосу уверенности. — Постарайся не задерживать дыхание, иначе спазм схватит.

Она лишь коротко кивнула, не тратя драгоценные силы на ответные слова. Вода с тихим хлюпаньем продолжала подниматься всё выше, достигая наших бёдер, обхватывая талию ледяными тисками. Я чувствовал, как пульс бешено колотится в висках, отсчитывая долгие секунды нашего медленного и мучительного продвижения по затопленному коридору.

Тридцать метров. Я считал шаги. Двадцать три шага по скользкому дну, в ледяной воде, с дозиметром Жилина, щёлкающим где-то впереди. Потом дно начало подниматься, вода опустилась до бедра, до колена, до щиколотки. Потом сухой бетон. Мы прошли.

— Стоп, — поднял руку Жила. — Проверяю фон.

Щелчки. Частые. Он посмотрел на экран.

— Сто десять. Идём быстро. Не останавливаемся.

Мы шли. Мокрая одежда прилипала к телу, ботинки хлюпали при каждом шаге. Ксения дрожала. Я видел это по вздрагиванию её плеч, и мне хотелось обнять её, прижать к себе, отдать хоть немного тепла, но я не мог, не имел права, и поэтому просто держал её руку. Крепче, чем нужно. Крепче, чем позволял себе.

— Сейчас мы под Каланчёвской улицей, — сообщил Лёха, не сбавляя шага. — До «Красносельской» метров четыреста. Фон снизится, когда пройдём зону вентшахты.

Действительно, через минуту щелчки замедлились. Жилин проверил: семьдесят микрорентген. Потом шестьдесят. Потом пятьдесят.

— Лучше, — сказал он. — Держимся.

Тоннель вывел нас к станции «Красносельская». Гермозатвор закрыт, как и говорил Жила, но рядом с ним, в стене, обнаружилась техническая дверь, незапертая. За дверью, узкий коридор, лестница вверх на три пролёта и служебный выход на станцию.

«Красносельская» выглядела призрачно. Мелкого заложения, с плоским потолком и прямоугольными колоннами. Освещение мёртвое, ни одна лампа не горела. Только наши фонари вырезали из темноты фрагменты. Кафельные стены, пол из гранитных плит, пустые лавки. Людей немного, десятки три, может, четыре. Они сидели вдоль стен, молча, как тени. Некоторые подняли головы, когда мы вошли. Некоторые не подняли.

— Не задерживаемся, — скомандовал Жилин. — Фон шестьдесят. Проходим насквозь и уходим в коллектор к «Сокольникам».

«Да чего они здесь сидят?» — подумалось мне.

— Может, их предупредить о фоне?

— Вряд ли они тебя послушаются, — ответил Егор.

Мы прошли через станцию быстрым шагом. Люди на «Красносельской» смотрели на нас, и в их взглядах я читал не надежду, а удивление. Откуда? Куда? Зачем? Вопросы, которые никто не задал вслух.

Один мужчина, пожилой, в пальто, с тростью, привстал и сделал шаг к нам.

— Вы куда? — спросил он.

— На окраину, — бросил Жилин, не останавливаясь.

— Там безопаснее?

— Должно быть.

Мужчина постоял, посмотрел нам вслед, потом сел обратно. Решение, принятое за секунду: остаться.

— И вам советую уходить отсюда, — всё-таки произнёс я, оборачиваясь. — На другую станцию. Или в любое другое место.

Никакого внимания. Только равнодушные лица с неподвижными глазами.

«Ну и хрен с вами».

В дальнем конце станции Жилин нашёл технический проход к коллектору. Спуск по лестнице, двадцать ступеней, и мы снова на нижнем горизонте, на глубине сорока метров. Дозиметр: двадцать шесть микрорентген. Норма. Мои плечи расслабились.

— Привал, — объявил Жилин. — Десять минут.

Мы сели. Кто где мог, на пол, на трубы, на выступы стен. Я опустился на бетон рядом с Ксенией. Она сидела, прижав колени к груди, и её зубы стучали, мелко, дробно, как пишущая машинка. Мокрая одежда под курткой, мокрые кроссовки. Холод.

Я хотел что-нибудь сказать. Что-нибудь утешительное, обнадёживающее. Но ничего не приходило на ум. Какие слова могут утешить в тоннеле на глубине сорока метров, когда мир наверху превратился в радиоактивную пустыню?

— Тебе холодно? — спросил я наконец.

Глупый вопрос. Ответ очевиден.

— Немного, — ответила она.

И улыбнулась. Как тогда, на станции. Уголками губ, чуть-чуть.

— Куртка помогает. Спасибо.

— Не за что.

Молчание. Но не тягостное. Просто молчание двух людей, которым не нужны слова, чтобы чувствовать присутствие друг друга.

— Ты из Москвы? — спросил я.

— Из Новосибирска. Приехала учиться. Живу… жила в общежитии на «Бауманской». Когда началось, побежала в метро. Ближайшая станция, «Чистые пруды», туда и побежала.

— Одна?

— Одна.

— Далековато.

— Я бежала не из общаги…

Она не закончила. Я не настаивал.

— А ты? — спросила она. — Ты был внизу, когда всё случилось?

— Да. Мы спустились ночью. Лазили по тоннелям. Когда ударило, мы были на глубине.