Диггер

Живая волна накрыла нас мгновенно. Десятки крыс текли бурным потоком между наших ног, высоко перескакивали через ступни, отчаянно царапали плотные штанины жёсткими коготками, в панике пытаясь вскарабкаться выше препятствий. Я физически чувствовал глухие постоянные удары маленьких сильных тел, ощущал сквозь плотную ткань джинсов мерзкую скользящую мягкость их мокрых шкур. В застоявшемся горячем воздухе коллектора моментально повис тошнотворный, невыносимо кислый запах мокрой грязной шерсти, гнилого мусора и застарелых нечистот.

— Стоять на месте!

Командирский голос Жилина раскатисто прогремел под низкими бетонными сводами коллектора, с трудом перекрывая панические женские крики и непрерывный писк стаи.

— Никому не дёргаться! Пропустим и сами уйдут! Сохраняйте строй, иначе свалитесь!

Сам лидер нашей группы стоял абсолютно неподвижно, словно по мановению волшебной палочки превратившись в твёрдое гранитное изваяние. Огромный Крот позади нас тоже замер, превратившись в широкую непробиваемую скалу. Здоровяк лишь изредка стряхивал особо наглых особей со своей одежды небрежными и скупыми движениями массивной стопы. Их поразительное хладнокровие немного привело меня в чувство, хотя сердце бешено колотилось, мешая нормально сделать вдох.

Таня громко и истерично рыдала, вцепившись побелевшими от напряжения пальцами в куртку Егора, пока мой брат крепко обнимал её обеими руками, стараясь максимально закрыть собой от серого потока.

Ксения в слепой панике жалась ко мне. Её крик быстро перешёл в прерывистое, удушливое всхлипывание. Я чувствовал, как её пальцы впиваются в мою футболку, сминая ткань, и сквозь этот захват передавался весь её ужас, первобытный, неконтролируемый.

— Ксюша, стой спокойно, — проговорил я прямо ей в ухо, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от отвращения. — Они не нападают. Они бегут мимо. Просто стой. Стой и дыши.

Она не ответила, но хватка ослабла. Совсем чуть-чуть. Дыхание осталось рваным, но всхлипывания стали тише. Моя футболка на груди намокла от её слёз.

Ноги у меня казались налитыми свинцом, как какие-нибудь деревянные колоды. Мелкие мерзкие твари громко пищали, кусали друг друга в давке, лезли друг на друга в несколько живых слоёв, образуя копошащиеся кучи у бетонных стен, только бы быстрее миновать тесную преграду из наших оцепенелых тел. Я отчётливо видел, как одна особо крупная крыса с разодранным в кровь ухом проползла прямо по белому кроссовку Ксении, оставив на светлой ткани влажный грязный след.

Весь этот сюрреалистичный кошмар длился долгие три минуты, показавшиеся мне бесконечной изощрённой пыткой. Затем живой поток начал постепенно редеть. Мимо наших ног торопливо пробежали последние, самые слабые и покалеченные в давке крысы. Их суетливое цоканье быстро затихло в темноте позади нашей группы, безвозвратно растворившись в гулком сыром эхе длинного коридора. Воздух остался пропитанным поднятой пылью и осязаемым запахом животного страха.

Мы остались стоять в оглушительной звенящей тишине, нарушаемой только тяжёлым хриплым дыханием уставших мужчин и тихим нервным плачем перепуганных женщин.

— Ну и срань, — пробормотал я себе под нос.

— Ладно, хватит отдыхать, — подал голос Лёха. — Идём дальше.

Мы простояли ещё минуту, приходя в себя. Мать вытирала лицо подростку рукавом куртки, и мальчик не сопротивлялся, хотя в обычной жизни, вероятно, отмахнулся бы. Бородатый мужчина сплюнул на пол и длинно, витиевато выругался, используя конструкцию из семи этажей, которая в другое время и в другом месте вызвала бы у меня восхищение инженерной точностью. Его брат со шрамом стоял бледный, вцепившись обеими руками в какую-то трубу на стене, и его тоже ощутимо трясло, хотя он изо всех сил старался это скрыть.

Солдат единственный из всей группы выглядел почти невозмутимо. Армейская выучка, или природное хладнокровие, или и то, и другое вместе. Он спокойно осмотрел свои ботинки, стряхнул с одного из них что-то, на что я предпочёл не смотреть, и встал в строй, готовый двигаться.

Ксения отлепилась от меня, но не сразу. Секунда, две, три. Потом отступила на шаг, провела ладонями по лицу, вытирая слёзы, и посмотрела на меня. Её глаза были красными, мокрыми, и в них плескалось что-то, чего я не ожидал. Не стыд и не благодарность, а злость. Тихая, сосредоточенная злость на собственный страх. Она разозлилась на себя за то, что испугалась, и эта злость мгновенно превратилась в энергию.

— Я в порядке, — произнесла она твёрдо.

— Вижу.

— Не хочу, чтобы ты думал, что я размазня.

— Не думаю.

Она кивнула, поправила рукава моей куртки и повернулась лицом к тоннелю. Спина прямая, подбородок поднят. Та же решимость, которую я заметил на станции. «Выжить». С заглавной буквы.

***

Ксения шла за мной молча. Я слышал её шаги, ровные, размеренные. Она подстроилась под мой темп и держала дистанцию в метр, не больше. Иногда я ловил на себе её взгляд, когда оборачивался проверить, все ли на месте. Голубые глаза в свете налобного фонаря, расширенные зрачки, потому что темнота, и маленький огонёк отражения на радужке. Она не отводила взгляд. И я не отводил. На секунду наши глаза встречались, и между нами проходило что-то, что я не мог назвать, только почувствовать. Неуместное, невозможное в этих обстоятельствах тепло.

Как можно думать об этом? Я не понимал. Аня где-то наверху, живая или мёртвая, а я ловлю взгляды незнакомой девушки в тоннеле. Мозг, который должен думать о выживании, о маршруте, о радиации, вместо этого фиксирует, как Ксения поправляет волосы, заправляя прядь за ухо. Как её пальцы теребят молнию моей куртки. Как она чуть улыбается, когда я оборачиваюсь. Я давал себе обещания не смотреть. Не думать. Не подходить. И нарушал их с регулярностью, которая бесила меня самого.

Жилин остановился у развилки. Два коридора расходились в стороны, как рога. На стене маркером написано: «12-Д / 15-Б». Знакомая развилка. Мы проходили её ночью, когда искали бункер.

— Налево, — скомандовал Жилин. — Через триста метров выходим к сопряжению с тоннелем перегона. Оттуда вверх, на уровень путей. Перегон до «Красносельской», примерно восемьсот метров. Идём быстро, не задерживаемся. Фон будет выше.

Мы свернули. Коридор стал шире, потолок поднялся. Идти стало легче, но я чувствовал, как нарастает напряжение. Мы приближались к уровню, где радиация проникала через вентшахты, и дозиметр в кармане Жилина скоро начнёт щёлкать чаще.

Лестница вверх. Двадцать ступеней, площадка, ещё двадцать. Бетон под ногами сухой, но стены влажные, покрытые тонкой плёнкой конденсата. На площадке Жилин остановился и достал дозиметр.

Щелчки. Быстрее, чем внизу. Заметно быстрее.

— Семьдесят пять микрорентген, — произнёс он. — Терпимо. Но не стоим. Двигаемся.

Мы вышли в тоннель метро. Знакомая картина. Рельсы, шпалы, кабельные короба по стенам. Но в этот раз всё выглядело иначе. Тоннель, который ночью казался таинственным, манящим, местом для исследований и приключений, сейчас ощущался как пасть, как горло чудовища, через которое нужно пройти, прежде чем оно проглотит. Воздух здесь пах иначе. Не железом и бетоном, а чем-то горьким, химическим, и этот запах нарастал по мере того, как мы продвигались вперёд.

— Быстрее, — бросил Лёха, ускоряя шаг.

Я прибавил. Ксения за мной тоже. Её шаги участились, и я услышал, как она споткнулась о шпалу. Короткий вскрик, шарканье подошвы по бетону. Я обернулся. Она стояла, покачнувшись, держась рукой за кабельный короб. Её лицо, бледное в свете моего фонаря, скривилось на мгновение, потом разгладилось.