Диггер

— Повезло.

— Повезло.

Слово «повезло» повисло между нами, странное, неподходящее. Повезло, что оказались под землёй, когда по городу ударили ядерным оружием. Повезло, что мир рухнул в ту ночь, когда мы решили полазить по коллекторам. Повезло.

Я почему-то считал, что обязан быть с ней. Помогать, вести, поддерживать. Хотя перед выходом со станции мысленно обещал себе этого не делать. Не привязываться. Не брать на себя лишнего. Обещание разбилось о первый же взгляд, о первое прикосновение пальцев, о улыбку уголками губ. Я не мог это объяснить. Не хотел объяснять. Просто принял как факт. Она рядом, и я рядом, и это правильно. Пусть неуместно, пусть нелогично, пусть Аня где-то наверху, живая или мёртвая, но это правильно. Здесь. Сейчас. В этом тоннеле.

Привал кончился. Жилин поднялся, отряхнул руки.

— Дальше по коллектору к «Сокольникам». Километра два. Коллектор сухой, я ходил по нему в прошлом году. Должен быть проходим. После «Сокольников» решаем, либо продолжаем по коллектору к «Преображенской площади», либо выходим в тоннель метро, если фон позволит.

— «Сокольники», станция мелкого заложения, — сказал Егор. — Глубина девять метров. Фон будет выше.

— Знаю. Поэтому на станцию не поднимаемся. Обходим коллектором.

Мы пошли. Коллектор здесь оказался шире, чем предыдущий. Два с лишним метра в ширину, потолок выше головы. Стены покрыты серой штукатуркой, местами облупившейся, обнажающей кирпичную кладку. Трубы тянулись по правой стене, толстые, обмотанные стекловатой, тёплые. Кабели по левой, тонкие, в пучках, закреплённые скобами.

Жилин шёл первым, и его силуэт раскачивался в свете собственного фонаря, как маятник. Темнота перед ним отступала, темнота позади смыкалась. Мы двигались в пузыре света, и этот пузырь нёс нас сквозь тьму, как подводная лодка, на которой находился мой отец, сквозь толщу воды.

«Живой ли он ещё?»

Брат шёл за Жилиным и помогал женщине с подростком. Мальчик устал, его шаг замедлился, и Егор взял у него рюкзак, который женщина несла на плече. Маленький, чуть ли не детский рюкзачок с принтом какого-то дурацкого супергероя, набитый чем-то мягким. Одеждой, наверное. Брат перекинул его через плечо, не прерывая шага, и пацан, освободившись от ноши, ускорился.

Таня шла за Егором, и я видел, как она периодически оборачивается, проверяя, все ли на месте. Её лицо, когда луч моего фонаря падал на него, выглядело спокойным, собранным, но усталость проступала в опущенных уголках губ и тенях под глазами. Как-никак, мы нормально не спали почти сутки.

Военный шагал молча, ритмично, машинально. Его камуфляж потемнел от воды ниже пояса, ботинки хлюпали. Двое мужчин, бородатый и коренастый, переговаривались вполголоса, и обрывки их разговора долетали до меня, неразборчивые, сливающиеся с эхом шагов.

Ксения шла передо мной. Я смотрел на её спину, на мою куртку, которая висела на ней мешком, на пшеничные волосы, собранные теперь в хвост. Она двигалась уверенно, держась ближе к правой стене, касаясь труб кончиками пальцев, как будто проверяя их на ощупь. Иногда она оборачивалась, встречала мой взгляд, и я видел отблеск фонаря в её голубых глазах. Короткая секунда контакта. Потом она отворачивалась, и я продолжал смотреть на её спину.

Я злился на себя. Злился и не мог перестать. Аня. Аня играет Чакону. Аня улыбается в кафе на Покровке. Аня расчёсывает волосы перед зеркалом, и свет лампы ложится на её руки, длинные, с пальцами музыканта. Аня.

И Ксения. Ксения в моей куртке, с мокрыми ногами, с дрожью в пальцах и улыбкой уголками губ.

Как можно думать об этом? Как можно чувствовать это? Я не понимал. Но чувствовал.

— Внимание, — раздался голос Жилина, впереди. — Сужение. Потолок полтора метра, длина участка метров пятнадцать. Пригнитесь. Рюкзаки снять, нести в руках.

Я снял рюкзак. Ксения, у которой рюкзака не оказалось, просто наклонила голову и пошла, согнувшись. Я шёл за ней, пригибаясь, и смотрел, как она поднимает руку, чтобы не задеть трубу, как её пальцы скользят по шершавому бетону потолка.

В самом узком месте, где стены сходились до ширины плеч, она остановилась. Впереди кто-то замешкался, и вся цепочка встала. Я оказался рядом с Ксенией, в полуметре, в тесноте узкого прохода, и вдруг почувствовал, как её плечо касается моего. Не нарочно. Случайно. Просто негде было стоять, и наши тела оказались рядом, разделённые только тканью куртки и десятком сантиметров воздуха.

Она не отодвинулась. Я тоже.

Мы стояли так несколько секунд, и я чувствовал тепло её плеча сквозь одежду, и оно казалось единственным настоящим теплом в этом мире из бетона и темноты.

Потом цепочка двинулась, и мы пошли дальше.

Сужение кончилось. Коллектор снова раздался, потолок поднялся. Жилин остановился у развилки.

— Мы сейчас под Краснопрудной улицей, — сообщил он. — «Красносельская» позади. До «Сокольников» чуть больше километра. Идём прямо. Через четыреста метров будет пересечение с дренажным коллектором, можем встретить воду. Если вода глубокая, обходим через левый рукав.

— Фон? — спросил Егор.

Жилин достал дозиметр. Щелчки. Ровные, нечастые.

— Двадцать восемь. Нормально. Идём.

Мы пошли. Четыреста метров по прямому коллектору, монотонных, одинаковых, как кадры зацикленной плёнки. Стены, трубы, кабели, пол. Стены, трубы, кабели, пол. Шаг, шаг, шаг. Я считал шаги по привычке и сбился на трёхсотом, потому что мысли уносились, а внимание возвращалось рывком, каждый раз с ощущением, что я пропустил что-то важное.

Пересечение с дренажным коллектором обнаружилось, как и предсказал Жилин. Поперёк нашего коридора тянулся широкий канал, облицованный потемневшим бетоном. Вода в нём текла, настоящий поток, не стоячая лужа, а движущаяся масса, мутная, с пенными разводами. Глубина, судя по звуку, серьёзная.

Жилин присел на край канала и посветил вниз.

— Уровень поднялся, — констатировал он. — Здесь по горло, может, глубже. Обходим.

Мы свернули влево. Обходной рукав оказался узким, низким и извилистым. Приходилось идти гуськом, согнувшись, местами протискиваясь между стеной и трубами. Ксения впереди меня задела моей каской о выступ на потолке, которую я отдал полчаса назад. Её тело дёрнулось. Она охнула.

— Осторожно, — положил я руку ей на плечо.

Рефлекторно, не думая.

— Голову береги.

Она обернулась. Мы оказались лицом к лицу, в сантиметрах друг от друга. Её дыхание коснулось моей щеки, тёплое, частое. Глаза, близко, так близко, что я различил крапинки на радужке, серые точки в голубом.

— Нормально, — прошептала она. — Голову не разбила.

— Точно?

— Точно.

Пауза. Полсекунды, может, секунда. Достаточно, чтобы что-то сместилось в пространстве между нами, какая-то граница, невидимая, но ощутимая, как перепад давления. Потом она отвернулась и пошла дальше, и я убрал руку с её плеча.

Обходной рукав вывел нас обратно в коллектор за дренажным каналом. Пол сухой. Жилин проверил фон: двадцать пять микрорентген. Нормально.

— Привал, — объявил он. — Пять минут. Вода и еда. Кому нечего пить, подходите.

Он открыл флягу и передал по кругу. Каждый делал один-два глотка. Егор отломил кусок батончика и отдал подростку. Мать поблагодарила кивком. Бородатый мужчина достал из кармана куртки мятую шоколадку, разделил на части. Коренастый жевал молча, уставившись в стену.