Страница 90 из 105
У его поцелуя был теплый, солоновато-металлический привкус. Она расстегнула бронзовую пряжку плаща — тяжелая груда черной ткани осела к ногам, и он переступил через нее, даже не заметив. За плащом последовала мантия; Северус повел плечами, сбрасывая ее на пол, и Лили подняла голову и заглянула ему в лицо — густые ресницы трепетали, расширившиеся зрачки сливались с радужкой... Распластала ладонь на его груди, прикрытой лишь тонкой белой рубашкой — его сердце часто колотилось, глухо толкаясь в пальцы, и волоски у нее на виске до корней пробирало его жаркое, прерывистое дыхание.
Она не помнила, как оказалась в гостиной. Не помнила, кто из них зажег в камине огонь, кто трансфигурировал в матрас расшитую подушечку с дивана и куда делась ее фланелевая ночнушка. Все слилось в какой-то горячий, сладкий туман — лицо Северуса, шальной блеск черных глаз, его руки и губы... От каждого прикосновения внутри вспыхивали искры, и запах его кожи дразнил и пьянил крепче любого вина. Его рубашка была распахнута на груди, и отблески каминного пламени золотом облизывали разлет ключиц; ей захотелось провести по ним языком, и она дернула белую ткань с его плеч — запуталась, потянулась к манжетам, но Северус перехватил ее запястье и помотал головой. Черные волосы качнулись, тяжелыми прядями свисая на лицо.
— Не надо, — его голос был низким и хриплым. — Там шрам, некрасиво...
Какой еще шрам? Откуда? Ей показалось, что его скулы едва заметно порозовели — но тут он притянул ее к себе и поцеловал в шею, и все остальное разом вылетело из головы.
* * *
Лили перевернулась на другой бок и плотнее закуталась в мохнатый серый плед. На полу сквозило, но за забралом каминной решетки горел огонь, и старое чиппендейловское кресло бросало причудливую тень на такой же старый диван. Вышитые лилии потускнели от времени, золотые нитки махрились и вылезали из основы — но полумрак щадил обветшавшую мебель, скрадывая все проплешины и потертости, и в рыжеватых отблесках каминного пламени она казалась такой же новой, как в день покупки.
Наверху скрипнул паркет — значит, Северус уже вышел из ванной. Лили вспомнила, что так и не выпила купленное вчера противозачаточное, и громко позвала:
— Сев! Возьми, пожалуйста, из аптечки зеленый пузырек — на верхней полочке, с краю!
Тишина. Потом мягкий щелчок двери, шлепанье босых ног по ступенькам... Скрип половиц — и в дверях нарисовался его силуэт, размытый в сумраке холла. Только белело пятно рубашки и над ним виднелись очертания узкого, угловатого лица.
Лили потянулась за палочкой. Бархатные шторы с золотыми кистями разъехались в стороны, в комнату хлынул утренний свет, и Северус на мгновение зажмурился. Его волосы, еще не просохшие после ванны, тяжелыми черными прядями падали на плечи, и полы небрежно накинутой рубашки липли к телу. Как и подштанники — потемневшая от влаги ткань обтянула острые худые колени. По голым икрам спускались черные волоски — мягкая, густая поросль...
— Как стада коз по склонам гор Галаадских, — Лили кивнула на его ноги. — А ты сам — как овца из купальни. Только нестриженая и совсем мокрая.
И приглашающим жестом откинула плед, похлопав рядом с собой по трансфигурированному матрасу.
— И черная, надо полагать? — Северус усмехнулся, приподнимая брови. Подошел ближе — так же бесшумно, как Нарцисс, который белой тенью проскользнул за ним в комнату. — Держи свое зелье.
И осторожно опустился на самый край матраса, протягивая ей зеленый пузырек. Она вытащила пробку и заранее поморщилась: противозачаточное у Джиггера было еще хуже, чем у Малпеппера, и вкусом напоминало ушную серу, посыпанную смесью селитры и толченого перца. Зато и действовало сразу, а не только если принимать заранее...
— А вот без «алой ленты» можно было и обойтись, — покосившись на его воспаленные губы, Лили одним махом проглотила противное зелье и испарила пузырек. — Как ты умудрился их так обветрить? Долго был на морозе? Собирал ингредиенты или что-то в этом роде?
Он пожал плечами, забрался под плед и во весь рост вытянулся на полосатом матрасе, закинув руки за голову. Его рот блестел от заживляющей мази, но этот блеск только больше подчеркивал все шелушинки и трещинки. Полы рубашки расходились на груди, обнажая розоватую, распаренную после ванны кожу. Черная дорожка волос по животу спускалась к пупку и уходила за резинку подштанников.
— Нет, я ничего не собирал, — наконец сказал он. — Просто долго бродил по улицам. Там... в общем, это длинная история. И не очень-то приятная.
— Ты же знаешь, что я не отстану, — Лили пристроилась к нему под бок. Уткнулась в подмышку, свернулась калачиком, умудрившись не запутаться в подоле ночнушки — он выпростал руки из-под головы, обнимая ее за плечи. Голой шеи коснулось что-то маленькое и холодное — скосив глаза, она убедилась, что манжеты его рубашки были тщательно застегнуты на серебряные запонки. Даже после ванны не поленился... Интересно, что у него там за шрам, раз он его так старательно скрывает? Опять промахнулся с Режущим, боится разноса и ждет, пока все окончательно заживет?
— Где-то с месяц назад мои исследования зашли в тупик, — начал Северус, рассеянно проводя ладонью по ее волосам. Потом запустил в них пальцы — и она чуть не замурлыкала, жмурясь и подставляясь под его руку. — Мы явно что-то упускали — что-то, связанное с темной скверной. Мне были нужны первоисточники: «Об исцелении недугов телесных и душевных» Квинтии Маккуойд и «De aqua amarissima» ее учителя Дамьена Кроткого — она собрала его записи и снабдила примечаниями...
— Что? — моргнув, Лили высвободилась из его объятий. Села на матрасе, по-турецки скрестив ноги, и уставилась на него сверху вниз. — Но там же язык четырнадцатого века! Английский, французский, да еще и латынь — просто голову сломать можно!
Северус возвел глаза к тяжелой кованой люстре. Расплылся в ленивой усмешке — как книззл, который так объелся, что может только щуриться на вожделенную канарейку.
— Переводчики, Лили. Это такие специальные маги, которые... ай! — он брыкнул ногой — Нарцисс, все это время чинно сидевший сбоку, подкрался и одним неуловимым движением цапнул его за пятку.
— Quomodo ceciderunt fortes
(9)
[«Как пали сильные» (лат.)]
, — Лили назидательно воздела палец. — И так будет с каждым, кто выпендривается перед ближним своим.