Страница 26 из 105
Им открыла мать. На ней была кружевная блузка и любимая нарядная юбка — значит, принарядилась к приходу гостей, чтобы произвести впечатление на дочкиного кавалера. И наверняка испекла что-нибудь вкусненькое, а Северус ее стараний небось и не оценит. Ему что одно чудо кулинарии, что другое — лишь бы проглотить поскорее да побежать по делам. Но сегодня у него это точно не получится: после маминых лукулловых пиров не больно-то побегаешь, тут из-за стола на четвереньках выползать приходится. А потом катиться шариком до самого дома, пыхтя и проклиная собственное обжорство...
Представив пыхтящего Сева, Лили тихонько фыркнула, повесила плащ на крючок и потянула из кармана палочку, чтобы почистить заляпанные туфли от грязи.
— Как вижу, ты совсем не изменилась, — процедил за плечом знакомый голос, прямо-таки сочащийся ядом. — Ни секунды без этих своих противоестественных штучек! А если кто увидит лишнее, то это его проблемы, да?
Лили обернулась. Сестра стояла на пороге гостиной, уперев руки в боки и поджав ярко накрашенные губы. Все в ее облике — от новой стрижки до старого черного платья с глухим воротом — казалось, излучало презрение.
— Ну что ты, — мило улыбнулась Лили, накладывая чары на свои туфли и ботинки Сева. — Я еще с порога поняла, что ты сегодня без Вернона. Твоего жениха, знаешь ли, вообще трудно пропустить — особенно мимо, если место узкое...
— Зато твоего — легко, — фыркнула Петунья. — И пропустить, и с пустым местом спутать, уж больно он на него похож.
И, выпустив эту парфянскую стрелу, она вздернула подбородок и хотела скрыться в гостиной, но была остановлена недрогнувшей маминой рукой.
— Девочки, не ссорьтесь, — твердо сказала мама, переводя взгляд с одной дочери на другую. — Петунья, твоя сестра права, с Верноном ничего не случилось, и память ему никто не стирал. Но могут, Лили, и твоя сестра очень из-за этого переживает.
Северус открыл рот — вероятно, чтобы рассказать, в каком гробу он видел такие переживания, и мама добавила, обращаясь к нему:
— Вы уж извините нас, пожалуйста. Знаете, две дочери — это такое счастье, но иногда очень хлопотно. Вспомните мои слова, когда у вас свои дети появятся...
Ой, зря она об этом заговорила! Он застыл, словно застигнутый на месте преступления, втянул голову в плечи и в лучшем случае отгородился окклюментными щитами, а в худшем — запаниковал и приготовился к бегству.
Петунья наморщила нос и с видом оскорбленного достоинства удалилась в гостиную. Ее высокие каблуки звонко цокали по начищенному паркету.
— Мам, — рассмеявшись, Лили взяла Северуса под руку — предплечье под ее ладонью напоминало корабельный канат. — Ты собиралась кормить нас ужином, а не жалобами на меня и сестру. И кстати об ужине — а где папа?
— Наверху, — мама показала на потолок. — Чинит крышу — там что-то прохудилось от этих бесконечных дождей. Всю неделю лило как из ведра, представляешь? А ведь только начало сентября!
По идее, на этом месте Северус должен был кивнуть, сделать скорбное лицо и заметить, что конец лета выдался на редкость холодным и ненастным, но уже на следующей неделе синоптики обещают потепление — однако умение поддерживать вежливые беседы ни о чем никогда не входило в число его талантов.
— Я могу помочь, миссис Эванс, — тихо предложил он. — У меня... есть некоторый опыт. Если, конечно, вы ничего не имеете против магии, — его щеки медленно заливала краска.
— Но Северус, — всплеснула руками мама, — вы же у нас в гостях! Мне неловко беспокоить вас в ваш единственный выходной. Не говоря уж о том, что мы пригласили вас на обед, а не решать наши домашние проблемы!
Лили покосилась на него — и наткнулась на умоляющий взгляд, яснее ясного свидетельствующий о том, что неловко тут вовсе не маме, а кому-то другому, и этот «другой» был в шаге от позорного бегства.
— Мам, ты же знаешь отца, — вздохнула она. — Без Сева мы его до ночи не дождемся. Так что либо мы блюдем этикет и морим гостя голодом, либо обижаем папу, либо вспоминаем, что наш гость облазил этот дом от сарая до чердака, а на крыше ориентируется получше нас с тобой, и через десять минут садимся за стол всей семьей, как приличные люди.
Мама заколебалась — но они обе знали, что это была победа.
— Спасибо, Северус, — наконец капитулировала она. — Мы с Джорджем будем очень признательны вам за помощь.
Он взглянул на нее с таким неприкрытым облегчением, что Лили невольно хихикнула, и практически взлетел по лестнице, ведущей на второй этаж. Не касаясь перил, перепрыгнул через скрипучую верхнюю ступеньку — только качнулись неровно обстриженные черные волосы, а из ушей опять повалил дым.
— Он настолько хотел нам помочь? — мама дотронулась до собственной мочки, со священным ужасом глядя ему вслед, и Лили расхохоталась в голос.
— Нет, что ты! Северус попал под дождь, и я напоила его Бодроперцовым зельем, — пояснила она, проходя в гостиную. — Дым из ушей — побочный эффект, он скоро пройдет.
Петунья сидела на диване, скрестив на груди руки. На журнальном столике перед ней — низком, темного дерева, подаренном еще покойной тетей Милли, — стоял букет лиловых хризантем, почти полностью скрывая ее лицо.
При виде матери и сестры она вскинула голову — точно норовистый гиппогриф, и тонкая светлая прядь, похожая на встопорщенное перо, выбилась из тщательно уложенной волны и упала ей на лоб.
— Я не ослышалась? Ты и в самом деле сказала, что у него из ушей идет дым? Из-за зелья, которым ты его напоила — еще до того, как узнала, что Вернон не приедет, и я сегодня одна! — ее голос становился все громче и громче, и на последних словах в нем прорезались визгливые нотки.
— Милая, послушай... — попыталась вмешаться мама, но Петунья остановила ее резким взмахом руки.
— Нет, мама, не защищай ее! Пусть сама оправдывается!
Ах вот как? Она еще и оправдываться должна — за то, что напоила Сева лекарством! Лили несколько раз вдохнула и выдохнула, чтобы унять злость, затем обошла столик по кругу и села в мягкое кресло напротив дивана. Но от этого сделалось только хуже: букет еще больше заслонял лицо Петуньи — над крупными лиловыми цветами были видны только приподнятые брови и сверкающие бешенством глаза.
Поморщившись, она сдвинула мешающую вазу в сторону — на темной столешнице остался круглый мокрый след.