Ты слышишь меня?

восхитительный, такой в своёй стихии — словно сросся с роялем и микрофоном.

«Я не разборчив в ласках — я погиб в них,

Во мне есть страсть, что тебя разбудит.

Но ради звука «мы», моя принцесса

Сотру границы там, где сердце судит...»

Моя принцесса…

Припев повторяется, и теперь я плачу уже в голос — тихо, беззвучно, захлёбываясь

слезами и эмоциями. Он поёт о том, как хочет услышать меня. О том, как разорвал канат

тишины. О том, как я касаюсь его оков — тех самых, что он сам на себя надел.

А потом — последние строки.

«Прошу тебя...

Прости меня...

Ведь я так сильно...

Люблю тебя...»

Последний аккорд замирает в воздухе. Тишина.

Я не могу пошевелиться. Я сижу в кресле, мокрая от слёз, с размазанной тушью, с

перехваченным горлом, и смотрю на него. Он поднимает глаза от клавиш и смотрит прямо на

меня. В полумраке зала я вижу, как блестят его глаза.

Он встаёт из-за рояля. Медленно, не отрывая от меня взгляда. Делает несколько

шагов к краю сцены, останавливается у самой кромки, чтобы быть ближе. Чтобы я слышала его

лучше. Хотя я бы услышала его и с другого конца вселенной.

И он начинает говорить.

— Принцесса.

Его голос — бархатный, с лёгкой хрипотцой, живой, настоящий. От одного этого

слова у меня по спине бегут мурашки. Он называл меня так мысленно, в сообщениях, жестами —

но никогда вслух. Никогда своим голосом.

— Прости меня. За то, каким трусом я был.

Он замолкает на секунду, собираясь с мыслями. Его руки слегка дрожат, и он

сжимает их в кулаки, но голос остаётся твёрдым.

— Когда ты сказала, что есть шанс вернуть мне слух, я испугался. Не за себя. За

тебя. Я боялся, что, услышав мир, я не справлюсь. Что постоянный шум сведёт меня с ума. Что

я никогда не смогу нормально говорить и стану для тебя обузой. Посмешищем. Я так боялся

стать недостойным тебя, что сам сделал всё, чтобы потерять.

Он делает глубокий вдох, проводя рукой по волосам. Я вижу, как тяжело ему даётся

каждое слово, но он не останавливается.

— Но ты... ты спасла меня, Герда. Даже когда я оттолкнул тебя, даже когда ушёл,

даже когда не отвечал на твои сообщения — ты всё равно была со мной. Вот здесь.

Он прижимает ладонь к груди, туда, где бьётся сердце.

— Твой образ. Твоя улыбка. Твои жесты. Твои руки на моих плечах. Я держался за

них, как за единственный якорь в этом чёртовом мире. Ты заставила меня поверить, что я

смогу. Что я должен. Не ради себя — ради тебя. Потому что жизнь без тебя не имеет смысла.

Она пустая. Глухая. Даже теперь, когда я слышу.

Он переводит дыхание, и его голос становится мягче, интимнее, будто он

рассказывает секрет, который носил в себе долгие месяцы.

— Благодаря тебе я вспомнил всё. Мою маму — она так похожа на меня. Моего папу —

у него мои глаза, зелёные, и он так гордился мной, когда я играл. Я вспомнил их любовь, их

тепло. Вспомнил, каково это — быть чьим-то сыном. Чьим-то смыслом.

Его глаза блестят, и одинокая слеза скатывается по щеке, но он не вытирает её.

— И я вспомнил тебя. Маленькую девочку с волнистыми хвостиками и глазами цвета

моря. Ты смотрела на меня снизу вверх и верила каждому моему слову. И я дал тебе обещание. Я

сказал, что убью для тебя всех драконов мира. Всех чудовищ. Всё, что может тебя напугать.

Он замолкает, и его голос срывается на шёпот.

— Я пришёл сюда, чтобы выполнить это обещание, принцесса. Даже если бы лечение

не помогло. Даже если бы я навсегда остался в тишине. Даже тогда. Потому что полноценной мою

жизнь сделала не возможность слышать. А ты. Только ты. Твоя любовь. Твоя вера в меня.

Он опускает голову на секунду, а когда поднимает, в его глазах — решимость,

смешанная с мольбой.

— Прости меня, Герда. Пожалуйста. Я знаю, что не заслуживаю. Знаю, что причинил

тебе боль. Но я здесь. И я люблю тебя. Больше жизни. Больше всего на свете.

Тишина.

Я срываюсь с места.

Каблуки стучат по паркету. Я бегу к сцене, спотыкаюсь о собственное платье,

почти падаю, но добегаю. Он спрыгивает вниз — легко, пружинисто, — и в следующую секунду я

врезаюсь в него всем телом. Мои руки обхватывают его шею, его руки — мою талию, и он

прижимает меня к себе так крепко, будто боится, что я исчезну. Будто я — сон, который может

растаять в любую секунду.

— Боже, принцесса, — шепчет он, уткнувшись лицом в мои волосы. Его голос дрожит.

— Как же я скучал по тебе. Моя самая любимая на всём белом свете.

Я всхлипываю, вцепившись в его худи, и чувствую, как его руки гладят мою спину,

плечи, волосы — будто он тоже не верит, что я настоящая. Что мы настоящие.

— Как? — выдавливаю я сквозь слёзы, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть

в его лицо. — Как ты... разговариваешь? Слышишь? Когда? Я ничего не понимаю, Филипп, объясни

мне!

Он улыбается — той самой улыбкой, от которой у меня всегда теплело внутри.

Уголками губ, сдержанно, но с такой нежностью, что сердце переворачивается.

— Мне помогли, принцесса. Твой отец. Марк. Врачи в Канаде. Два года. Два года я

учился слышать и говорить заново. И всё это время я думал только о тебе. О том, как приду и

скажу всё это. Своим голосом.

Я поднимаю дрожащую руку и касаюсь его лица. Провожу пальцами по шраму на лбу —

тому самому, который появился после аварии, стёршей его память. Провожу по его волосам —

светлым, мягким, отросшим сильнее, чем я помнила. По его скулам, по линии подбородка, по

губам. Он закрывает глаза и прижимается щекой к моей ладони, как кот, истосковавшийся по

ласке.

— Ты настоящий, — шепчу я. — Ты правда здесь. Ты говоришь. Ты слышишь.

— Слышу, — он открывает глаза и смотрит на меня. — Твой голос. Он именно такой,

как я представлял. Звонкий. Нежный. Самый красивый голос в мире.

Я смеюсь сквозь слёзы и снова утыкаюсь в его плечо.

— Я так рада за тебя, Филипп. Так рада. Ты даже не представляешь. Я мечтала об

этом. Каждый день мечтала.

— Я знаю, — он гладит меня по волосам. — Я знаю, принцесса. И я вернулся.

Навсегда. Если ты меня примешь.

Я отстраняюсь и смотрю на него — на его влажные глаза, на дрожащие губы, на

шрам, который я так люблю. И говорю то, что должна была сказать ещё два года назад:

— Ты — мой принц, Филипп. Всегда был. Всегда будешь. И я никуда тебя больше не

отпущу.