Страница 18 из 75
Корпуса́ областной больницы, поименованной в записке незнакомым мне пока товарищем Вамберским «губернской», находились в другой части Тамбова, за Вознесенским собором, на перекрёстке Московской и Моршанской улиц. Я там до сих пор ни разу не бывал, но зато довелось не раз видеть другие лечебные учреждения, и здесь, и в прошедшем для меня будущем. Логика расположения зданий и отделений везде была примерно одинаковой, поэтому и тут заблудиться вряд ли вышло бы, даже не будь со мной провожатых с улицы Энгельса. Но они были, как был и ведомственный автомобиль, влетевший на территорию больничного городка с юзом. И вставший колом у нужного крыльца старого трёхэтажного корпуса из красного кирпича, так, что я долбанулся лбом в спинку сиденья водителя. Но драгоценный пузырёк, конечно же, не повредив и не выронив. И пальцы больше не дрожали, вовсе. Раз меня привезли делать мою работу — значит, я её сделаю.
По ступеням взлетели в холл, светлый и просторный, куда шире нашего, в «четырёхсотом». Две сестры, дожидавшиеся, видимо, именно нас, что-то говорили, Березин что-то им отвечал. Наверное, доводил до личного состава, что доставленный консультант по гнойной хирургии — вот этот самый молодой парень, контуженный и глухой, как тетерев. По крайней мере, лица у сестричек сразу стали похожими: одинаково вытянулись и отражали примерно поровну сочувствия и недоверия. Но недолго. Во-первых, мы пролетели мимо, почти не сбавляя скорости, а во-вторых, недоверие в органам тут явно не поощрялось.
В операционную Дед не пошёл — только заглянул и что-то, наверное, крикнул или скомандовал бригаде, уже занимавшей места у стола. Я сразу кинулся мыться, удивив санитарок — не каждый раз руки к тебе протягивает гражданин в больничной пижаме. Но, к чести их, сориентировались коллеги быстро. И мне предстояло заданный темп поддерживать.
— История? — стараясь говорить потише, спросил я.
Старшая из двоих кивнула и отбежала в сторону, чтобы почти сразу вернуться с бумагами. Я пробежался глазами, продолжая остервенело тереть кисти и предплечья щёткой. Температура поднялась почти до сорока́. Судя по записи — сделали её совсем недавно, даже чернила подсохнуть не успели, вон, смазались чуть. Значит, данные актуальные. А вот ситуация поганая.
Руки обожгло и тут же заморозило — дезраствором ливанули щедро. Перчаток не дали, но я тут, в страшном сорок первом, уже почти привык к тому, чтобы выходить против безносой с голыми руками. Надеясь только на собственные знания, навыки, память… и старое доброе советское железо. Материализм, привычный всем здешним, и вполне характерный для меня ещё по той жизни, редко подводил, и я старался всегда руководствоваться именно им. Для хирурга очень важно мыслить рационально. У меня получалось почти всегда, даже когда резать и шить приходилось детей, стариков, молодых калек. С Оксаной вот только совсем недавно подвёл материализм — её по всем здешним правилам следовало бы сходу списать в «двухсотые». Зато не подвело тогда что-то другое, от материализма далёкое, и моя жена была жива. В отличие от… Нет, об этом сейчас даже думать нельзя!
Подходя к столу, я ожидал чего угодно. Но только не этого.
Под маской с эфирно-хлороформной смесью было бледное лицо нашей Лиды! Лиды Чарной! Которую мы все считали убитой при бомбёжке!
Так! Спокойно. Дышим и думаем. Чудеса, может, и случаются. Товарищ Дед мог, наверное, и ошибиться. Или разыграть какую-нибудь одному ему известную и понятную комбинацию. Но для моих дальнейших действий, как и для того, будет ли Лида жить дальше, всё это не имело ни малейшего значения. Мне нужно было просто делать свою работу, опять, как обычно. Или лучше.
Я потряс головой, будто проверяя, хорошо ли завязана маска на лице. Обвёл взглядом бригаду, смотревшую на меня без радости, надо полагать, с самого моего появления в их операционной.
— Здравствуйте, коллеги, — надеясь, что не стану орать, сказал я.
Пожилой мужчина возрастом, наверное, ближе к Березину, а то и постарше, и чернобровая женщина, явно старше сорока, скорее к пятидесяти, сдержанно кивнули в ответ. Сёстры, стоявшие у стола, повторили жест.
— Есть ли снимки? — без особой надежды спросил. Откуда бы? Это же не травма, а акушерское, к чему тут рентген? Но пожилой удивил, кивнув на рамку.
Снимок был очень неплохим. До шедевров Леонида Ильича из нашего «четырёхсотого» ему было далеко, конечно, но с задачей он справился. Свободный газ под диафрагмой я увидел и на нём. Да, погано. Но пока не смертельно.
Ощупал живот. Он был щедро залит йодом, так, что почти не видны были тёмные полосы свежих атрофических рубцов, стрий, в простонародии — берёзки растяжек. Так и кожу сжечь недолго. Хотя, тут не о коже надо бы думать, конечно, а о том, как точнее определить у загруженного пациента, где именно у него болит. Но симптомы локального напряжения никто, конечно, не отменял, как и рефлекторные мышечные сокращения. После кесарева, проделанного, судя по шву, филигранно, началось воспаление. Дело оставалось за малым — убрать источник. И не дать Лиде умереть во второй раз.
— Готовим тёплый физраствор, много. Начинаем вводить глюкозную смесь. Иду на релапаротомию. Работаем!
Не знаю, удалось ли справиться с голосом, нет ли — это меня волновало в последнюю очередь. В первую — то, чтобы Колин сын не остался без матери.
Брюшную полость вскрыл широким срединным разрезом. Зажимы вставали на сосуды мгновенно, не давая Лиде потерять ни капли лишней крови. Эти незнакомые мне мужчина и женщина свою работу знали и делали её великолепно. Так, вот и причина воспаления: несостоятельный шов на матке. Хороший, двухрядный, но всё равно как-то разошёлся почти на полтора сантиметра, и через этот дефект в брюшину поступало инфицированное содержимое. А Лиде невероятно повезло, как и малышу — осколок не задел крупных сосудов. Иначе шансов бы не было. Я обработал полость матки, наложил новый шов, тоже двухрядный. Да, оставался риск ишемии, но со здешним шёлком ничего другого придумать было невозможно. Стоп! Это ещё что?