Страница 17 из 75
Глава 6 То, чего не может быть
Николин, в отличие от старших товарищей и даже Мальцева, на крик не среагировал никак.
— Да чего блажить-то так, Андрей Ильич⁈ — возмущённо выдохнул командарм. — Он же глухой, как пень!
— Ну да, ну да, — не глядя на него, Березин уже обега́л койку Костенко. Склоняясь над спавшим подопечным, пряча в нагрудный карман второй листок, полученный от Мальцева, тот, который он не читал вслух, даже выборочно.
Резануло в боку. Я замычал и затряс головой. Что такое⁈ Город снова бомбят⁈ Но кроме чёртова гула в голове ничего нового не услышал. Значит, надо было смотреть. И я открыл глаза.
Прямо над собой увидел вытаращенные глаза Березина — это он тряс меня и что-то орал, быстро, громко. Я чувствовал капельки слюны, летевшие мне в лицо, и видел, что товарищ Дед выглядел уставшим куда сильнее обычного. Вон, даже небритый, кажется, первый раз за всё время, что я его знал. Но и ошарашенным настолько старый чекист был на моей памяти впервые. Я потряс головой, от чего в ней только загудело сильнее, и пальцем изобразил на ладони, будто пишу. Он хлопнул ресницами и закрыл рот. И ещё раз моргнул. Как по волшебству вернув лицу собранность, а блёклым глазам — стальной блеск. И протянул мне листок.
Буквы, сперва ровные, написанные твёрдой рукой врача, какие-то удивительно чёткие и даже по-старинному изящные, начали складывались в слова привычно. Но с каждым новым словом становилось всё хуже.
«Беременная… поступила в губернскую больницу 12/XI/1941… стремительные роды… осколочное ранение брюшной, повреждение матки, массивное кровотечение, угроза отслойки… касательное ранение тонкой кишки… ушитие матки… асфиксия плода… давление стабилизировано… плод жив».
Я прочитал ещё раз, заново, моргая всё реже. Листочек начал подрагивать в пальцах.
«Температура 38,7 на третьи сутки… симптом Щёткина… вздутие…». Внизу стояла подпись: Вамберский В. Ф. Эта фамилия с инициалами не говорили мне ничего. В отличие от грамотно, пусть и кратко описанной клинической картины послеоперационного перитонита или предперитонита. Хотя какой там к чёрту «пред»… А симптом Щёткина — это, наверное, привычный «Щёткин-Блюмберг», когда при нажатии на брюшную стенку и быстром отдёргивании руки врачом у больного усиливается и без того резкая боль в животе. Признак раздражения брюшины и, скорее всего, воспаления.
— Поехали, — сказал я, скидывая ноги на холодный пол.
У крыльца ждала машина с Саней Паньковым за рулём. Он, судя по губам, что-то говорил. Я молча кивнул и нырнул на заднее сидение, двигаясь быстро, подталкиваемый жёсткими, как доски, руками Березина. В сиденье нас вжало обоих одновременно и одинаково.
Мысли под монотонный гул тянулись ровно. Какая-то важная там у них, наверное, для НКВД беременная. И врач, вероятно, хороший — я читал, что в середине двадцатого века чаще всего подобные истории заканчивались ампутацией матки. Товарищ с фамилией господина, некто Вамберский В. Ф., проявил гуманизм и неожиданный, не характерный для военного времени органосберегающий подход. Наверное, гражданский доктор, старой школы. И не его вина, что или сопутствующее повреждение проглядел, или что шов начал «травить». Со здешним-то шовным, даже хвалёным «ленинградским», такое случалось. Значит, нужна повторная лапаротомия. А с такой кровопотерей это чревато…
Березин открыл свой дурацкий портфель, пока нас перестало на несколько секунд подкидывать на диване, и вытащил ещё какие-то бумаги. Ну да, не словами же со мной разговаривать. Я принял их, думая, что там будут какие-то детали по раненой. Но с первых строчек понял, как ошибался.
На бланках Всесоюзного института экспериментальной медицины им. А. М. Горького при Совете Народных Комиссаров СССР заведующей отделом химии микробов и иммунитета Ермольевой З. В. и заведующей лабораторией антибактериальных агентов Якобсон Л. А. были изложены поэтапно проведённые работы по получению пенициллина. Даты и объёмы проделанных исследований и изысканий поражали — вряд ли это было возможно в принципе. Но результат был, на последнем листе, на строгом бланке другого ведомства. И визы на нём стояли такие, что сомнений не оставалось — для этих невозможного не было. А мне, кажется, вскоре предстояло расписаться ещё в нескольких документах о неразглашении. Но главным было не это.
Выждав, пока снова станет меньше трясти, я сунул Березину почти под нос последний листок. Ткнул пальцем в нужную строчку. Он сощурился дальнозорко, чуть наклонив голову и кивнул. И достал из того же чудо-портфеля пузырёк, обёрнутый в бумагу!
Пальцами, которые снова, кажется, начали дрожать, я принял флакончик с притёртой пробкой, и развернул листочек-обёртку. Он! Это он, пенициллин! Осенью 1941 года, полученный в советской лаборатории, миновав месяцы проб и ошибок, бессонных ночей, изматывающей работы биологов, химиков, лаборантов! И получен уже промышленным способом — вот тут же номер партии через дробь указан, первый! Значит, всё было не зря. Значит, лекарство вот-вот пойдёт во фронтовые госпиталя, и выполнять директиву «вернуть в строй не менее 80%» станет более реально. И плевать-то мне с высокой колокольни на то, какими острыми глазами, буквально прожигая мне правую щёку, смотрел на меня сейчас товарищ Дед, и на то, что он при этом думал, глядя на моё лицо. Которое почти всегда было привычно хмурым, а сейчас сияло, наверное, от счастья, почти как вчера, в палате, после поцелуя Оксаны.
Березин протянул левую руку ладонью вверх, видимо, требуя препарат обратно. Но я быстро закрутил головой.
— Там у раненой гнойный перитонит! Иначе не спасти! — пытаясь быть максимально убедительным, сказал я.
Судя по тому, что дёрнулся даже Паньков, получилось быть максимально громким. Андрей Ильич поморщился и махнул рукой. Оставляя в моих пальцах надежду на спасение неизвестной женщины.