Страница 16 из 75
Почерк был округлый, почти детский. Листочек, размером чуть больше спичечного коробка, оторванный от тетрадного, пах ландышами. Я сжал его в кулаке и прижал к губам. Жива. Она жива и будет здорова. Господи, как же мало надо, оказывается, для счастья!
— Уснул, что ли? — поинтересовался Андрей Ильич, не поворачивая головы.
— Вроде, да. Зевал уж больно заразительно, — ответил командарм, смотревший на спину молодого хирурга поверх плеча старого чекиста.
— Ну и хорошо, пусть спит. Мастера и подождать могут. У них там всё отлажено, по-военному работает, как часы, — Дед покосился назад. Николин, кажется, спал.
— Хорошо работает? — с интересом уточнил Ершаков.
— Не то слово. Плотники ноги делают и болванки для рук. Ну, не то, чтоб прям для рук, но если по локоть оторвало, а потом вдруг появляется возможность ложку держать, нож, топор там или молоток… — задумчиво почесал подбородок Березин. Сегодня он был небрит.
— А стрелять? — насторожился командарм.
— Наверное, можно и так придумать. Да только надо ли? — поднял глаза на него чекист. За спиной которого зашевелился и загудел негромко замкомфронта.
— Поясни, Андрей Ильич, — жестко велел сероглазый.
— Родина ведёт кровопролитные бои, Филипп Афанасьевич. Красноармейцы на передовой показывают чудеса героизма, невозможные подвиги совершают. Противостоят фашистской военной машине, подчас имея превосходство не в материально-техническом обеспечении, а исключительно на морально-волевых… — товарищ Дед говорил медленно, тяжело, но уверенно, так, будто не раз и не два думал об этом.
Командарм слушал молча, хмуро.
— И вот Родина начинает пополнять ряды инвалидами. Боевыми, обстрелянными, опытными, но… — Березин поморщился, словно у него сердце закололо. — Но однорукими. Моё личное мнение такое: таких лучше занимать работой в тылу. Заводы, что сейчас эвакуируются за Урал, будут нуждаться в опытных и проверенных товарищах. Которые проливали свою кровь, борясь с врагом. Которые понимают важность службы, знают цену каждому патрону и снаряду, не говоря уж о танках и самолётах. И слова «порядок», «дисциплина» и «коммунистическая ответственность» для них — не пустой звук.
— Они ни для кого не пустой звук, — едва ли не прорычал Ершаков. И мычание из жёлто-белого шара позади Андрея Ильича звучало похоже.
— Ты, Филипп Афанасьевич, человек опытный, долго и трудно воевавший. Я тебя за советскую власть агитировать не хочу и не буду, — майор госбезопасности отвечал командарму твёрдо и по-прежнему уверенно. И с прежней болью в голосе. — И про работу, мою и нашего наркомата, говорить тоже не буду. Но так скажу: есть элементы, которые спят и видят, как бы навредить. Своей Родине, которая напрягает все силы в борьбе. И борьба с такой мразью в тылу ничуть не менее важна, чем на поле боя. Они, поля те, у нас с тобой разные. Правила ведения боевых действий на них тоже разные. А вот война одна. И Родина одна.
Брови сероглазого разошлись чуть от переносицы, разгладив две глубоких, будто рубленных, вертикальных складки между ними. Спорить с сотрудниками НКВД, в особенности начальниками, опытными, матёрыми, он не любил. А с Березиным их слишком давно и слишком многое связывало, причём именно такое, о чём сейчас говорил Андрей Ильич. Война опять была на всех одна. Как и Родина. С койки товарища Костенко донёсся глубокий и тяжёлый вздох. Воздух прошёл сквозь бинты с шипением.
— Андрей Ильич, срочное! — влетевший Мальцев не начал с положенного «Разрешите обратиться к товарищу майору», сразу вручив Деду листок. Который тот едва не вырвал из его пальцев, обернувшись резко, по-змеиному.
— Областная? Да как же пропустили-то⁈. так, поступила… оперирована… осложнения… — он проговаривал некоторые слова вслух, будто помогая себе самому понять то, что было написано в записке. Или поверить в это.
— Ваня! Лиду нашли! — гаркнул вдруг товарищ Дед, да так, что дёрнулись оба генерала.