Страница 15 из 75
Удостоверившись, что письмо нашло адресата, Зина выпрямилась. Судя по размаху рта и напряжённым венам на шее — не молча. Досадливая гримаса командарма это подтвердила — видимо, он не любил или не привык, когда кто-то орал громче него, будучи ниже по званию. Вот в этот-то момент и заглянул Андрей Ильич.
Он явно что-то говорил, но я по-прежнему ничего и никого, кроме здоровенного комарика с фонариком и бормашиной не слышал. Зинаида Ивановна засобиралась как-то быстро, со скоростью, свойственной кому-то значительно менее габаритному и, может, чуть помоложе. Но говорить я об этом, понятно, не стал, да и подумал-то как-то вскользь, исподволь. Никогда не любил обижать женщин, тем более правдой, тем более — таких, как она.
Товарищ Дед о чём-то перекинулся сперва с командармом, а потом и с замкомфронта, которого уже отсоединили от питания. Если я понимал правильно, беседа у них шла на чём-то вроде бинарного машинного кода, «ноль-один» — Березин что-то говорил, а изваяние генерала-лейтенанта (гипс, бинты, аппараты ЧКС-41) давало реакцию, поднимая пальцы, указательный или большой. Ну, судя по тому, что я знал об энкавэдэшных волкодавах, у них и немые соловьями пели, так что чему удивляться?
Закончив не то доклад, не то совещание, Березин подсел ко мне, вынимая давешнюю записную книжку. Ну, или такую же.
«Как думаешь, когда вернётся слух?»
Однако, ребусы начались. В будущем, может, медицина и развила успехи и достижения этих лет, но вот про контузию особой конкретики так и не получила. Я точно знал только одно: в любой момент можно было уйти в кому. И очень повезёт, если не с концами. Но его такой ответ вряд ли устроил бы.
— В прошлый раз дней через десять начал слышать, — стараясь контролировать количество и скорость выдыхаемого воздуха, ответил я.
Березин наклонился чуть ближе и моргнул, давая понять, что услышал. Наверное, в этот раз шёпот удался, или вышел тише, чем хотелось.
«Ни о чём не волнуйся, выздоравливай. Госпиталь под охраной».
Эх, Андрей Ильич, Андрей Ильич, да если б я только за сохранность госпиталя переживал… Но губы прошептали другое:
— Спасибо! Дайте ещё бумаги.
Он нахмурился, будто раздумывая, даже висок потёр, словно вместо простой просьбы я ему мигрень наколдовал, и застрочил в своей книжечке.
«Нагрузку придётся уменьшить, консультанты так велят. Можешь выходить на прогулки».
Щедро. Весь «четырёхсотый» пашет, как проклятый, а Ваня Николин сидит под облетевшим клёном на лавочке, кутаясь в тулуп, принимая солнечные и воздушные ванны? Хотя…
— А с Ненашевым и старшим Сухоруковым могу увидеться? По делу.
Он снова задумался. Не знай я, какой год на дворе — точно предположил бы, что чекист сейчас прослушивает в наушнике гарнитуры команды и рекомендации аналитиков из Центра. Но год был сорок первый. Тут Центром каждый был себе сам, а такие как он — в особенности.
«Выйди в коридор после тихого часа, в 17:00».
Ещё лучше. Почти как «приходи вчера». Откуда бы мне знать, который час? Мои-то подаренные им же часы раскололись о бордюр возле Дома Культуры, да так, что в операционной я сорвал с руки один ремешок с пустым корпусом — ни стрелок, ни стекла, ни шестерёнок-пружинок. У командарма мне, что ли, спрашивать регулярно, чтоб он на пальцах передавал? Или замкомфронта завести, как будильник, чтоб он в нужное время мне тоже чем-нибудь не загипсованным помахал? Тьфу ты, да что ж за мысли-то такие⁈ Видимо, черепно-мозговую травму не зря травмой называют. Нормальные так не шутят, права была Оксана, кругом права.
Но тут Дед удивил в который раз.
Он хлопнул себя по лбу и полез во внутренний карман. И извлёк оттуда часы! Те же самые, только не на ремешке, а на браслете, как бы не серебряном даже. Ну, не на платиновом же? Довольный произведённым эффектом, чекист положил их мне на одеяло.
Я взял, осмотрел. Точно, те же самые, и гравировка всё та же! Наверное, корпус кто-то из его орлов подобрал в операционной, а остальное потом часовщики доделали в рекордные сроки. Ну, по таким заказам таких людей по-другому и быть не могло. Вот только с привычным по книгам «приложить к уху, чтоб послушать, как тикают» ничего не вышло. Мои часы не удивили, потому что гудели точно так же, как и всё вокруг, внутри и снаружи головы. Досаду, появившуюся, наверное, на моём лице, Березин привычно отзеркалил.
«Заводили в восемь утра, велено раз в сутки теперь завод поддерживать» — написал он.
Да уж, в части «поддерживать заводы» его ведомство тоже точно было на высоте. Так управиться с промышленным изготовлением аппаратов остеосинтеза никому другому бы сроду не светило. А со старыми мастерами, с Кондратием Степанычем и Фёдором Пантелеичем я хотел поговорить о другом — о полицентрическом коленном суставе, новой ноге, которую задумывали уже давно. Но только о ней разговор завести я думал чуть позже, после того, как попрошу их сделать кое-что для себя. Ну, то есть не только для себя, конечно, но и для себя тоже.
— Спасибо большое, Андрей Ильич!
Он опять едва не вздрогнул. Но кивнул, вроде как «и вам не хворать». А потом повернулся вместе с табуреткой к остальным «жильцам». Я не знал, о чём они говорили. Я смотрел на часы, на секундную стрелку, и думал о том, что до выхода в коридор, которого ждал не меньше, чем вся страна — выхода Леонова в открытый космос, оставалось совсем немного, каких-то пару часов. И их можно будет провести с пользой — думая о том, как же организовать учебный процесс в будущей хирургической школе. В том, что она со дня на день будет построена, сомнений как-то не возникало. Не давали ни мастера здешние, ни тем более чекисты ни единого повода усомниться в их невероятных результативности и оперативности. Название, кстати, я придумал уже давно, как раз в тот самый день, когда Березин озадачил шуткой, где я лично клялся товарищу Сталину обучить сотню хирургов своим «фокусам».
С этими мыслями я отвернулся к стенке, не забыв широко и заразительно зевнуть. И заворочался под одеялом, вроде как устраиваясь удобнее. А на самом деле — доставая записку. Рискованное, конечно, мероприятие — читать тайную личную корреспонденцию, не имея слуха, но имея за спиной старого чекиста и двух генералов. Но для дважды контуженного — в самый раз. Для влюблённого — тем более.
«У меня всё хорошо. Знаю про Лиду. За Колей присмотрю. Не волнуйся и выздоравливай скорее».