Страница 1 из 46
Глава 1. Новая жизнь, старая крыша и два говорящих бедствия
Я проснулась от того, что мне на лицо капала вода.
Ни романтично, ни загадочно, не в шелковых простынях под балдахином, где обычно приходят в себя героини приличных любовных романов после внезапного переноса в другой мир, а в кровати, пахнущей сыростью, полынью и чем-то таким, что я предпочла бы не опознавать до завтрака.
Надо мной угрожающе темнел потолок, в котором зияла трещина, и из этой трещины капало прямо на мой лоб с упорством кредитора, пришедшего за последним платежом.
Я лежала, смотрела в потолок и пыталась придумать разумное объяснение происходящему.
Варианты были так себе.
Первый: я умерла после смены, потому что мой организм наконец понял, что три чашки кофе, два скандала с поставщиками и работа до полуночи не считаются здоровым образом жизни.
Второй: я сошла с ума, что в целом тоже выглядело логично, особенно если учесть, что последним моим воспоминанием была кухня моей квартиры, плед, ноутбук и мысль: “Завтра я никого не убью, потому что уголовный кодекс все еще существует”.
Третий: меня похитили фанаты исторической реконструкции с очень плохим вкусом к интерьеру.
Потом в углу кто-то громко чихнул.
Я резко села, запуталась в тяжелом одеяле, едва не свалилась с кровати и обнаружила, что в комнате я не одна.
На сундуке сидели двое.
Сначала мне показалось, что это коты. Потом я заметила маленькие кожистые крылья, тонкие хвосты с кисточками, крошечные рога и выражение морд, с которым обычно смотрят официанты на клиента, заказавшего “просто водички” и занявшего лучший столик на весь вечер.
Один был дымчато-серый, второй почти черный, оба лохматые, хвостатые, ушастые и совершенно наглые. Они сидели плечом к плечу, синхронно щурились и выглядели так, будто уже обсудили меня, осудили и теперь ждали, когда я начну оправдываться.
— Она опять проснулась странной, — сказал серый.
— Она всегда была странной, Никс, просто сегодня выглядит особенно осмысленно, — ответил черный.
Я медленно вдохнула, потому что в сложных ситуациях полезно дышать, особенно когда рядом с тобой разговаривают коты с рогами.
— Вы кто? — спросила я и с ужасом услышала собственный голос.
Он был не моим.
Низкий, бархатный, чуть хриплый после сна, с той самой ленивой опасностью, которую хочется использовать в дорогом баре, когда говоришь мужчине: “Уберите руку, пока она все еще ваша”. Я приложила ладонь к горлу, потом посмотрела на руки и окончательно перестала понимать, в каком месте моя жизнь свернула с дороги и улетела в болото.
Руки были тонкие, изящные, с длинными пальцами и аккуратными ногтями. Не мои рабочие руки, привыкшие к клавиатуре, кипятку, бытовой химии и вечной борьбе с упаковками, которые “легко открываются”. Эти руки могли подписывать завещания, держать бокал вина и медленно ломать чужие иллюзии.
— Мы, между прочим, фамильяры, — обиделся серый, распушив крылья так, будто я оскорбила его род до седьмого колена.
— Не коты, не крысы, не декоративные подушки с зубами, а фамильяры древней таверны, — добавил черный и важно ударил хвостом по сундуку. — Я Нокс, это мой брат Никс, и мы требуем уважения, печеной курицы и немедленного объяснения, почему ты смотришь на нас так, будто впервые видишь собственных любимцев.
— Потому что я впервые вижу собственных любимцев, — честно сказала я.
Они переглянулись.
Серый, Никс, сполз с сундука, подошел ближе и принюхался. Его брат Нокс сделал то же самое, только с другой стороны, после чего оба одновременно подняли на меня глаза.
— Душа новая, — произнес Никс, и его веселое выражение стало неожиданно серьезным.
— А тело наше, родное, велориево, — добавил Нокс, и в голосе у него появилась осторожность. — Интересно получается, братец, хозяйка вроде наша, а пахнет как буря в чужих сапогах.
Я села ровнее, чувствуя, как холод ползет по спине.
— Меня зовут Велория?
— Велория Вейн, хозяйка таверны “У последней ведьмы”, наследница долгов, дырявой крыши, трех бочек кислого эля, одной проклятой вывески и двух лучших фамильяров в этом несчастном графстве, — выдал Нокс с гордостью, достойной королевского глашатая.
— Ты забыл про мышь в кладовой, — напомнил Никс.
— Мышь спорная, потому что она умнее повара и, возможно, ведет бухгалтерию лучше прежней Велории, — ответил Нокс.
Я молчала.
Слова складывались в одну очень неприятную картину. Я была в чужом теле, в чужом мире, с чужими долгами и говорящими фамильярами, которые воспринимали происходящее с пугающим спокойствием. Впрочем, если твой дом называется “У последней ведьмы”, вероятно, внезапная смена души в хозяйке не считается здесь достаточным поводом для паники.
Я скинула одеяло, встала и едва не пошатнулась, потому что новое тело оказалось выше, гибче и вообще вело себя так, будто всю жизнь тренировалось быть красивым даже в состоянии нервного срыва. У зеркала на стене потускневшее серебро отражало женщину, которую я точно не знала.
И, чтоб меня прокляли все бухгалтеры мира, женщина была сногсшибательной.
Темные густые волосы падали почти до талии, кожа была светлой и ровной, губы полными, глаза зелеными с золотистыми искрами, а лицо — из тех, за которые в моем мире предлагали рекламные контракты, ювелирные украшения и проблемы с поклонниками.
Красота Велории не была милой или нежной. Она была дорогой, опасной, чуть злой, такой, от которой мужчины забывают, зачем вошли в комнату, а женщины сразу начинают считать ее врагом.
— Ну, хоть с лицом судьба не подкачала, — пробормотала я.
— С лицом у нас всегда все было хорошо, — заметил Никс.
— С решениями было хуже, — добавил Нокс.
Я повернулась к ним через плечо.
— Насколько хуже?